Де ла Невилль

( XVII в. )

      Теперь мне остается только подробно описать все то, чему я сам был свидетелем, поскольку часто имел смелость, переодевшись, ходить по городу и даже в Троицкий монастырь.

Де ла Невилль

      Никому из официально приезжавших в Россию иностранцев не удавалось так легко и беспрепятственно разгуливать по столице московитов без царского соизволения и даже ходить в Троице-Сергиев монастырь, как Де ла Невиллю в августе-сентябре 1689 года. И дело тут не в послаблении режима неусыпной слежки за иноземцами (Невилль по приезде отсидел довольно-таки долго под домашним арестом в посольстве), а в политической борьбе тех дней, когда решался вопрос о власти и когда ни царевне Софье в Москве, ни Петру I в Троице было не до него.
      Приехал Невилль в Московию как "французский дипломат на службе польского короля" и, вполне возможно, под чужим именем, потому что в русских деловых бумагах тех лет его фамилия не упоминается.
      "Оказав мне честь, - пишет Невилль в своих "Записках о Московии", не раскрывая целей и причин своего визита (чтобы выведать для французского короля Людовика ХIV, с каким заданием прибыли в Москву шведский и бранденбургский послы, – Ю.П.), - польский король назначил меня своим чрезвычайным послом в Московию 1 июля 1689 года".
      19 июля Невилль выехал из Варшавы. В Смоленске 2 или 3 августа его любезно и с почетом встретил воевода Мусин-Пушкин и познакомил с генерал-майором Павлом Менезием, служившим им при встрече переводчиком, шотландцем по происхождению, приближенным бывшего царя Алексея Михайловича и воспитателем царевича Петра. Алексей Михайлович в 1672 году посылал его в Рим, "чтобы предложить папе Клименту Х объединение Русской церкви с Римской на определенных условиях" (миссия не удалась, - Ю.П.). Сам Менезий был тесно связан с католической общиной в Москве, которой покровительствовал В.В. Голицын, соправитель царевны Софьи, так что Невилль нашел в его лице не только единоверца и единомышленника, но и человека "в курсе всех дел", происходящих в Московском государстве, "в столь варварской стране". Получив от Менезия исчерпывающие сведения, Невилль 20 августа выехал из Смоленска в Москву, где его продержали 8 дней под стражей, после чего он был принят В.В. Голицыным в Посольском приказе.
      На приеме первый министр Голицын попросил через переводчика передать ему письма "великого канцлера Литовского (Марциана Огинского, с которым прозападно настроенный Голицын вел тайную переписку, - Ю.П.), адресованные ему (Голицыну, - Ю.П.), в которых тот сообщал ему, - пишет Невилль, - что король послал меня в Московию для своих дел и уполномочил вручить свое письмо Царям" (Ивану и Петру, - Ю.П.). Голицын пообещал устроить встречу с царем Иваном, чтобы Невилль мог передать письмо от польского короля.
      В ожидании приема у царя Невилль пожелал быть принятым Голицыным в его частном доме. "Его собственный дворец - один из самых великолепных в Европе, он покрыт медью, украшен богатейшими коврами и замечательными картинами"; роскошный прием и содержательные беседы с "великим Голицыным" о европейской политике остались в памяти Невилля как самое яркое впечатление от поездки в Россию. На встрече Голицын вторично пообещал добиться аудиенции у царя, "что и сделал бы, - уверяет Невилль, - если бы не его опала, которая привела к такой перемене в делах, что сразу стали слышны призывы к поджогу и убийствам. И если бы счастливая судьба не дала царю Петру смелости схватить предводителей партии царевны (Софьи с стрельцами, включая самого Голицына, - Ю.П.), то произошла бы настоящая резня (...).
      Все оставалось в таком состоянии шесть недель», - записывает Невилль и, предоставленный сам себе, потеряв всякую надежду на встречу с царем, в течение шести недель, переодевшись, ходит по Москве, посещает Троице-Сергиев монастырь, где Петр собирал в то время своих приверженцев, и наблюдает за жизнью и нравами русского народа.
      Надо признаться в том, что мнение Невилля о московитах так же оскорбительно и неутешительно для русского человека, как и мнения других иностранцев, побывавших в России в различные века. Вряд ли Невилль придерживался сложившихся на Западе представлений о русской нации, сформированных Сигизмундом Герберштейном (1549 г.) и Олеарием (1643 г.). В основе "Записок" Невилля - собственные наблюдения и сугубо личные оценки, которые, кстати, совпадают во многом с точкой зрения Иоганна Георга Корба, издавшего в 1701 году "Дневник путешествия в Московию" (1698 - 1699 гг.). В "Дневнике" говорится о "хвастливости весьма суетного народа", о его "отвратительной привычке ко лжи и клятвопреступлению", о рабстве в стране, "где подданные держатся в повиновении одним страхом".
      М.П. Погодин, известный историк славянофильского направления, ревностно оберегавший русскую историю от чужеземных влияний, признал Невилля "писателем беспристрастным", внушающим доверие к себе, потому что его известия подтверждаются другими источниками.
      "Московиты, собственно говоря, варвары, - начинает Невилль свой рассказ в главе "Нравы и религия московитов". - Они подозрительны и недоверчивы, жестоки, прожорливы, скупы, плутоваты и малодушны, все они рабы, за исключением 3 иностранных семей, то есть князей Черкасских, владетелей одноименной области, имеющих огромные богатства, Голицыных, потомков литовских князей из дома Ягеллонов, и Артамоновича (Андрей Артамонович Матвеев, - Ю.П.). Кроме того, они очень невежественны и не смогли бы ничего хорошего сделать без немцев, которых много находится в Москве".
      (Хоть русский мужик и горазд на выдумки, а все же при случае сочтет за лучшее воспользоваться заграничным. Во все-то века мы живем с оглядкой на Запад, словно под его гипнозом, и собственные раскаяния, вроде грибоедовской фразы: "Как с ранних пор привыкли верить мы, что нам без немцев нет спасенья", - ни на йоту не отвращают нас от рабского подражания и неизбежных заимствований, - Ю.П.).
      Невилль заметил, что русские "очень грязны", хотя часто моются в совместных банях, настолько жарких, "что никто в мире, кроме них, не мог бы выдержать этого жара". "Они едят и пьют очень плохо, всю их пищу составляют огурцы и арбузы из Астрахани, которые они летом мочат, а также мука и соль.", но помногу и поэтому "вынуждены спать после обеда по меньшей мере три часа и ложиться после того, как поужинали, зато встают они очень рано. Так же они ведут себя и в армии, где спят все, вплоть до часовых. Летом они в полдень раздеваются догола и купаются". В дни поста (три раза в году) русские "готовят только на постном масле, хуже которого пахнут только они сами". Не украшает московитов и их привычка напиваться до беспамятства; да и традиционный напиток, представляющий собой "не что иное, как воду с мукой, называемую квасом", Невиллю не пришелся по вкусу.
      Одеваются русские либо на польский, либо на турецкий манер; "сумасбродство ... женщин заходит так далеко, что они красят свое лицо, придают ему тон, который им нравится, и выщипывают брови (...). Они очень падки на иностранцев и очень легко решаются на близость. Они совершенно не жалуют своих мужей, которые ревнивы только к тем, кого нет поблизости. Московиты очень любят передвигаться и ездят очень быстро. Их экипажи жалки".
      Всеобщая набожность русских держится, по наблюдениям Невилля, исключительно на такой же всеобщей неграмотности; религия "настолько искажена ужасающими суевериями, созданными их невежеством, что их можно считать полуязычниками". В привычке же непрестанно осенять себя крестом и покорно выстаивать продолжительные службы, как и в "страсти строить церкви" раньше своего жилища, Невилль усмотрел лишь желание призвать Бога "в свидетели своей неверности, так как вероломство является одной из их добродетелей". К Богу русские обращаются только мысленно, "поскольку большинство из них не умеет ни читать, ни писать, и никто из них, включая и священников, не знает греческого. У них много праздников, которые они отмечают только колокольным звоном, который начинается накануне и кончается только на следующий день, с заходом солнца. При этом они работают во все дни года". (В самый почитаемый и самый большой колокол звонят в Крещение и "когда царь идет спать с великой княгиней, чтобы народ обратился к молитве о даровании наследника, поскольку в этой стране мало дорожат дочерьми").
      Высшее духовенство свое благочестие проявляет не в смягчении нравов внешне послушной им паствы, а главным образом в проведении пышных церемоний, в блеске золота, жемчуга, драгоценных каменьев, с отсутствием вкуса и изящества. С священниками и монахами, живущими "в довольстве и в полном невежестве", московиты "без зазрения совести дурно обходятся ... вне храмов".
      Невилля удивляет, как неорганизованно, бесшабашно живут москвичи, как они беспечно и легко мирятся с то и дело возникающими пожарами, и почему-то "никто не берет на себя труд тушить огонь, пока не сгорит от 400 до 500 домов (каждый из этих домов не больше немецкого или французского хлева, к тому же их продают на рынке уже готовыми)". За год до его приезда сгорело 3000 домов, а за четыре месяца, что он находился в Москве, произошло три пожара, "каждый из которых уничтожил от 500 до 600 домов. Эти несчастья связаны, - объясняет Невилль, - с их привычкой напиваться, а также с небрежностью, ибо они забывают гасить горящие свечи, которые ставят перед иконами в комнатах".
      Беззаконие и убийства ("они убивают друг друга, словно звери, и режутся большими ножами в виде штыков ... за копейку или су") также никого не волнуют: "В этой стране не ужасаются, находя каждый день убитых людей на улицах", - пишет Невилль, добавляя при этом, что предназначенные для наведения порядка стражники, "столь же корыстные, как и все остальные, приходят только после того, как дело сделано, и ограничиваются своей долей добычи, так что преступник уверен, что спасется".
      Как ни опасно было, особенно иностранцам, появляться в то время на улицах Москвы, Невилль, исполняя тайное поручение польского короля Яна III, ищет встреч с Мазепой, приехавшим 10 августа 1689 года в Москву по вызову В.В. Голицына с внушительной охраной в 304 человека, чтобы помочь Голицыну и Софье успешно завершить заговор против молодого Петра. (Волею Голицына антирусски настроенный Мазепа стал гетманом Украины в 1687 году, - Ю.П.). Поэтому Невилль "несколько раз рисковал ночью ходить к нему переодетым в сопровождении царского врача-немца, лечившего его, чтобы уверить его (Мазепу, - Ю.П.) в покровительстве польского короля".
      Но ни тайным договоренностям с Мазепой, ни основной цели миссии польского агента Невилля - поддержать Софью и ее первого министра Голицына в их борьбе за престол - не суждено было сбыться: в ночь с 7 на 8 августа (с 17 на 18 августа по западному исчислению) Петр, узнав, что Софья направила 600 стрельцов в Преображенское с целью убить его, с матерью, женой и сестрой спешно уехал в Троицу. "Здесь, - воспользуемся словами историка Н.М. Карамзина, - вооружился он мечом правосудия для наказания заговорщиков и твердостию прекратить умыслы Софиина властолюбия".
      Польский король Ян III понял, что дело его проиграно, повелел Невиллю возвратиться, и Невилль охотно принял это известие, во-первых, потому, что "выполнил все тайные поручения, которые были (ему) даны", а во-вторых, потому, что, как он ни старался и к каким хитростям ни прибегал, добиться аудиенции ни у Софьи, ни у Ивана, ни у Петра так и не смог.
      Когда же Невиллю сообщили посланцы о назначенной Петром встрече, он на радостях пригласил их в свою резиденцию и так хорошо попотчевал, что они "послали несколько блюд своим женам и унесли с собой все сушеные фрукты, уверяя... что они никогда так вкусно не ели".
      Прием, к сожалению, раз от разу отодвигался и в конце был отложен до Крещения. Невилль, понимая изменившуюся ситуацию и бесперспективность разговора с новым царем, решил уехать. 20 декабря он уже был в Смоленске, а 3 января 1680 года прибыл в Варшаву.
      В Польше Невилль, обычный дипломат, выполнявший до поездки в Москву незначительные поручения, включая тайные и шпионские, продолжил свою службу и обработал в 1690-91 гг. привезенный из России материал, подключая к своим записям донесения резидентов польского короля, дворцовые бумаги и сведения из книг об истории России.
      Авторские рукописи Невилля не сохранились, да и имя его как создателя "Записок" долгое время оспаривалось. Известны три списка конца ХVII века с его "Записок" и первое парижское издание книги в 1698 году. Первый русский перевод книги Невилля появился в России в 1891 году. На основе этих источников был сделан в 1996 году выверенный перевод на русский язык и опубликован издательством "Аллегро-пресс" под заголовком: "Де ла Невилль. Записки о Московии".
      Если о книге Невилля хорошо знали и в Европе, и в России (Вольтер пользовался ею при работе над "Историей России в царствование Петра Великого", позаимствовав у него восторженные слова о Голицыне, сказав мимоходом, что "похвала иностранцев вызывает меньше всего сомнений", и описание событий в Троице; ее читал Пушкин, когда писал "Историю Петра", пользовался ею, работая над своими "Записками", Андрей Артамонович Матвеев, русский друг Невилля, немецкий ученый Лейбниц и Неизвестный автор "Дневника избиения московских бояр"), то о самом авторе до сего дня мало чего известно.
      Ученым удалось установить, что он "родом из Бове", что он, как человек знатного происхождения, "был дворецким брата короля" Франции, а позднее камер-юнкером Людовика ХIV. О личности его мемуарист Деларк сказал следующее:
      "Он был достаточно образован и воспитан, знал свет, дворы, церемониал и интересы монархов, которые специально изучал... Всю жизнь он провел в подобных поручениях, как из-за удовольствия видеть свое имя в газетах, так и из-за того, чтобы путешествовать с титулом, вовсе не думая ни о чем основательном и легко отдавая отцовское наследство на эти возмутительные траты".
      О неосновательности натуры Невилля, о той поспешности и легкости, с какой он брался за любое дело, говорят многие его современники. Его коллега дю Тейль назвал Невилля человеком, "который собирает на своей дороге все хорошее и плохое и при случае избавляется от всего дурного".
      Вдумываясь в эти строки и в записи Невилля, видишь в этом человеке натуру эмоциональную, увлекающуюся, художническую, не озабоченную бытом и собственной выгодой, с открытым сердцем и неподдельным любопытством воспринимающую жизнь, историю и человеческие судьбы, тем более жизнь нашей древней России, летописцы которой "и не подозревали (сожалеет Н.М. Карамзин), что должно изображать характер времени в его обыкновениях, не думали, что сии обыкновения меняются, исчезают и делаются занимательным предметом для следующих веков".
      Не таким был Невилль. Посылая "Записки о Московии" своему королю Людовику ХIV, он в предисловии на все лады расхваливал свое рвение при исполнении его тайных поручений. К "Запискам" он приложил своего рода нелицеприятный отчет "со всеми частностями, которые могут быть достойны Вашей любознательности во время отдыха, которому Вы предаетесь посреди шума и славы Ваших войск и Вашего участия в решении судьбы Европы". И подписался: "Вашего Величества нижайший, покорнейший верноподданный и слуга Де ла Невилль".
      Конечно, никто из русских не отважился бы написать при живых царствующих особах, что Софья "ужасно толстая, у нее голова размером с горшок, волосы на лице, волчанка на ногах", что она знает, что "нет ничего такого, что не следовало бы предпринять, и что нет такого преступления, которое невозможно было бы совершить, если речь идет о власти". (И это о человеке, которого Невилль должен был поддерживать! – Ю.П.)
      Если наши бояре могли только вздыхать, видя, что старший брат Петра Иван "по слабому состоянию умственных и физических сил неспособен к управлению" (из донесения австрийского посла Гевеля от 7-8 февраля 1684 года), то Невилль мог открыто написать и о слабоумии Ивана, и о его подверженности падучей болезни, и о связанной с этим недугом слепоте, и о неспособности произвести потомство, и о страсти к богомольям: "Царь Иван (на него страшно смотреть. Ему около 28 лет), будучи полностью парализованным, проводит в них (в богомольях, - Ю.П.) всю жизнь".

Царь Петр Алексеевич.
Гравюра Файторна 1686 г.


      К неудовольствию русской дипломатии, Запад познакомился из книги Невилля и с его нелестной характеристикой молодого русского царя Петра, прибывшего в марте 1697 года в составе Великого посольства в Западную Европу и не подозревавшего, что европейцы читают о нем такие строки ("Записки" Невилля были изданы в последний месяц пребывания Петра за границей - в августе 1698 года):
      "Царь Петр (он очень высок ростом, хорошо сложен, красив лицом. Глаза у него достаточно велики, но такие блуждающие, что тяжко в них смотреть; голова все время трясется) развлекается, стравливая своих фаворитов; часто они убивают друг друга, боясь не потерять милости. Зимой он приказывает рубить большие проруби во льду и заставляет самых знатных вельмож ездить по нему в санях, где они проваливаются и тонут из-за тонкости нового льда. Он также забавляется, звоня в большой колокол. Его главная страсть смотреть на пожары, что часто бывает в Москве"...
      И все же, как ни непригляден Петр в своей любви к пожарам (разрушению, бедствию!), к вселенскому шуму и звону и к зверским издевательствам над подданными, как ни опасны его блуждающие глаза и трясущаяся голова (автор не исключает возможных наследственных припадков), Невилль видит только в Петре будущее России (хотя сразу после опалы Голицына, опасался, что грубые и невежественные Нарышкины непременно порушат созданное Голицыным, заставят народ вновь влезть "в свою прежнюю шкуру, столь же черную, сколь и зловонную", встав "на путь тиранического правления"):
      "Петр был венчан на царство (27 апреля 1682 года, - Ю.П.) к удовлетворению всей России. Этот монарх красив и хорошо сложен, а живость его ума позволяет надеяться в его правление на большие дела, если им будут хорошо руководить". Невилль даже благодарит судьбу, давшую Петру смелость "схватить предводителей партии царевны", хотя сам лично по долгу службы должен был сочувствовать Софье.

Царевна Софья Алексеевна.
Портрет работы
неизвестного художника.


      Внешняя непривлекательность Софьи также не помешала Невиллю объективно оценить ее как историческую личность: "Ее ум и достоинства вовсе не несут на себе отпечатка безобразия ее тела, ибо насколько ее талия коротка, широка и груба, настолько же ум ее тонок, проницателен и искусен. Если бы она довольствовалась просто управлением государством и не имела бы намерения избавиться от своего брата Петра, то никто не осмелился бы встать на сторону этого юного князя против нее".
      К умным, правильным и необходимым государственным действиям Софьи Невилль относит ее смелое решение выйти из монастыря, (в котором по стародавнему обычаю она должна было горевать в безбрачии до самой смерти), еще при царствовании своего безнадежно больного брата царя Федора Алексеевича).
      Невилль признал и оправдал мудрую настойчивость Софьи, с какой она, стремясь после смерти Федора в 1682 году сохранить династию Романовых и понимая, что его наследникам-царям, малолетнему Петру (10 лет) и парализованному Ивану (16 лет), не хватит сил удержать власть в грядущей неизбежной борьбе бояр за престол, сумела взять их под свою опеку и защитить их от разъяренных стрельцов Хованского, бывшего своего помощника. Софья увезла детей в Троице-Сергиев монастырь, вытребовала туда главарей стрелецкого заговора, приказала казнить в селе Воздвиженском Хованских, собрала стрельцов перед южным крыльцом Успенского собора и страстными, наступательными словами принудила оставшихся без вожака мятежников покориться царям и служить им верой и правдой. "Служити их царскому величеству, - убеждала стрельцов Софья, - без всякого злохитрства, верно во вся дни живота своего", передает ее слова в "Созерцании кратком..." очевидец этой сцены Сильвестр Медведев - правая рука Софьи в ее тонко продуманной политической игре.
      При всей своей европейской образованности умный и правдивый Сильвестр не набрался храбрости рассказать о тайных своекорыстных замыслах Софьи, чего он не мог не знать. Он в силу своей зависимости и личной выгоды вынужден был сказать, что царевна - "господолюбная, небесопаривая горлица, блаженнейшая мудрая дева (ей же дадеся смышление и острозрительство от Бога, что дражайшее всего на земли)".

Цари Иван и Петр Алексеевичи.
Гравюра Лармессена 1685 г.


      В отличие от Сильвестра Невилль непредвзято описал, как царевна Софья "публично воспротивилась венчанию Петра" и настояла на одновременном венчании на царство Ивана, "болезненного, слепого и наполовину парализованного", чтобы потом, принудив Петра сделаться священником или убив его, объявить детей Ивана незаконнорожденными ("ввиду его бессилия"), обвенчаться с В.В. Голицыным, стать с ним во главе государства, добиться избрания патриархом Сильвестра Медведева, "польского монаха греческой веры, человека очень опытного, который тут же предложит направить посольство в Рим для объединения церквей", и сделать своих прижитых с Голицыным детей законными наследниками русского престола.
      Не покривил Невилль душою и в оценке князя Василия Васильевича Голицына, которого считал, кстати, лучшим человеком во всей Московии, много сделавшим "для славы и выгоды народа": он приказал замостить улицы Москвы досками, он разрешил въезд иностранцам в Россию, а дворянам путешествовать по загранице; "он хотел заселить пустыни, обогатить нищих, дикарей превратить в людей, трусов - в храбрецов, а пастушеские хижины - в каменные дворцы"; "он приказал построить великолепное каменное здание учебной коллегии, вызвал из Греции около 20 ученых и выписал множество прекрасных книг; он убеждал дворян отдавать детей своих учиться и разрешил им посылать одних в латинские училища в Польшу, а для других советовал приглашать польских гувернеров"; он убеждал учиться военному делу за границей; предлагал основать русские посольства "при основных дворах Европы и дать свободу совести"; "он также приказал построить дом для иностранных послов, что ввело во вкус как знать, так и народ, так что за время его правления в Москве было выстроено более трех тысяч каменных домов"; по его приказу был построен на реке Москве "каменный мост с двенадцатью пролетами, необычайно высокий, по причине наводнений. (Это единственный каменный мост во всей Московии. Его архитектором был польский монах)".
      И как бы ни был очарован Невилль светскостью и блеском ума Голицына, как ни был поражен его успехами в государственных делах и гениальными планами, он разглядел в организованных им Крымских походах его беспомощность как военачальника, а в его державной политике - жалкую личную корысть: Голицын надеялся после присоединения Московии к римской церкви и женитьбы на Софье пережить царевну и добиться от папы, "чтобы законный сын унаследовал его власть, предпочтительно к тем, кого он прижил от царевны при жизни своей жены".
      В итоге, по выкладкам Де ла Невилля, два интригана русской истории, царевна Софья и ее любовник Василий Голицын, оказались у разбитого корыта: Софью Петр заточил в Новодевичий монастырь, а Голицына, лишив всего состояния, сослал в Каргополь. Упустили они в этом же 1698 году и момент удрать в случае неудачи в Польшу, причем Голицын еще раньше планировал "послать старшего сына с посольством в Польшу, вместе с младшим сыном, внуком и всеми богатствами, затем отправиться туда самому, в надежде получить покровительство польского короля и разрешение набрать войско в его королевстве", и оттуда с казаками и татарами нагрянуть на Россию. Хоть он и имел "больше ума, чем вся Московия вместе взятая" (Невилль), а Петр оказался умнее.
      О вторичном бегстве Петра 1 в Троице-Сергиев монастырь (первый раз с Софьей от стрельцов, теперь с матерью, женой и сестрой от Софьи) и о жестоких расправах Петра в стенах Троицкой обители повествует глава из книги Невилля "Повествование о смятениях", которую мы помещаем полностью ввиду ее достоверности, поскольку сам автор был очевидцем этих событий, с незначительными сокращениями и без многочисленных комментариев составителя А.С. Лаврова.

Повествование о смятениях

Боярин Василий Васильевич
Голицын. Гравюра Александра
Тарасевича. 1688 г.


      "Когда князь Голицын прибыл в Москву (из Крымского похода 1689 года, - Ю.П.), то нашел все дела в таком состоянии, что и подумать бы не мог. Его враги прознали сущность дела и опорочили его в глазах Петра Алексеевича. В аудиенции ему было отказано, и только после просьб царевны он был допущен к царской руке. Он выслушал страшные упреки и не мог достичь цели - оправдать свои действия. Когда несколько дней уже прошло достаточно спокойно для Голицына, щедрость царевны дала случай новому испытанию. Она захотела раздать боярам большие имения и тем самым вознаградить их за добрую службу государству. Но Петр воспротивился этому и захотел сначала изучить достоинства службы, а уж затем определить вознаграждения.
      Царевна, не желая в связи с этим быть уличенной во лжи, добилась от царя согласия сделать то, что она хотела. Она пожаловала Голицыну 1500 крестьянских дворов в различных деревнях, другим боярам - полковым воеводам по 300, другим главным офицерам в зависимости от их обязанностей, и даже одарила всех дворян, которые были на службе, из того расчета, чтобы всех привлечь (affacher) на свою сторону. Подобные дары никогда не были приняты в Московии, всегда царь довольствовался тем, что жаловал шубу со своего плеча тем, кого захотелось почтить.
      Этот князь правил, пользуясь своей обычной властью и поддержкой царевны. Он решил нанести дерзкий удар. С тех пор, как гетманы находятся в московском подданстве, они никогда не бывали в Москве. Голицын, под предлогом того, чтобы оказать гетману честь и дать ему возможность выказать его благоговение перед царями, на самом же деле преследуя иную цель (воспользоваться при случае его силовой поддержкой, - Ю.П.), сделал так, чтобы туда прибыл Мазепа с 500 (точнее: 304, - Ю.П.) своими главными офицерами. Царь Петр был тогда в одном из своих потешных дворцов под названием Преображенское на реке Яузе за малое лье от Москвы, а Голицын составил в Москве заговор, о котором мы сейчас расскажем.
      Властолюбивая царевна, считая себя самодержавной государыней (maitresse absolue) из-за несовершеннолетия своего брата Петра и неспособности своего брата Ивана, который и говорит-то, и передвигается с трудом, захотела полностью прибрать к рукам и утвердить за собой власть. Осталось только одно небольшое препятствие - жизнь Петра. Она приняла решение избавиться от него и поручить (charger) это дело некоему Федору Шакловитому, руководителю Стрелецкого приказа, который благодаря поддержке царевны из подьячего (un petit escrivain) стал окольничим, или оруженосцем, - чин, следующий сразу за думным боярином (apres le bouyar senateur).
      Этот Федор пообещал преданно исполнить приказ царевны. Он собрал в замке Кремль, местопребывании царя и патриарха, где находятся все судебные приказы, 600 преданных стрельцов под командованием полковника по имени Резанов. Федор встал во главе их и повел в Преображенское. Но пока он распоряжался, двое из этих стрельцов, мучимые угрызениями совести, решили, что не омочат свои руки кровью своего монарха, и, скрывшись, бежали, чтобы предупредить Петра (об опасности, которая угрожала ему. Для этого они обратились к князю Борису Алексеевичу Голицыну, двоюродному брату Голицына (...), который сразу предупредил об этом Петра), который, в крайней степени удивленный, поднялся со сна и приказал предупредить своих дядьев - братьев матери и наскоро приступил к совету о том, что делать.
      Решено было послать в город, чтобы узнать, как обстоит дело на самом деле. Один из дядьев Петра и князь Борис пустились в путь и встретили на пути Шакловитого во главе его стрельцов. Они отъехали в сторону, чтобы пропустить их, а затем обогнали их, чтобы спасти царя. У бедного Петра осталось время лишь на то, чтобы вскочить в карету со своей матерью, женой и сестрой, и в сопровождении самых преданных своих слуг он скрылся в сторону Троицы.
      Приехавшие заговорщики повсюду искали царя, но стрельцы, охранявшие этого монарха, не зная ничего о деле и только пораженные его бегством, сказали их начальнику или главному судье, что его Величество скрылся с великим поспешением.
      Упустив случай, Шакловитый вернулся к царевне, которая была огорчена не менее его тем, что попытка не удалась. На следующий день это бегство стало причиной большого недоумения в Москве, никто не мог догадаться о его причине. Но к вечеру узнали, что царь Петр послал упрекнуть царевну за ее вероломство, однако она громко отрицала все и утверждала, что по ошибке за заговорщиков приняли стрельцов, которых привели, чтобы сменить стражу, и что напрасно предполагают, что у нее столь черная душа, чтобы желать смерти своего брата. Предлог со сменой стражи многим показался неубедительным, ибо ее обычно сменяют днем, а эти стрельцы прибыли в Преображенское ночью.
      Как бы то ни было, когда царь Петр приехал к Троице, то приказал всем боярам явиться к нему. Он обратился с тем же ко всему дворянству и послал во все города указы держать войска в готовности к тому, чтобы прийти к нему на помощь. Когда, таким образом, вся страна была извещена о покушении Шакловитого, к царю поспешили со всей страны, и менее чем за 8 дней вокруг него собралось большое число дворян. Он послал также князю Голицыну приказ незамедлительно явиться к Троице, но этот боярин отговорился тем, что царь Иван удерживает его.
      Тем временем царевна делала все возможное, чтобы привлечь на свою сторону стрельцов, с которыми Петр хотел поладить. Она приказала созвать всех пятидесятников и десятников, которые, в отличие от полковников и других офицеров, имеют в подобных обстоятельствах большое воздействие на умы, и приказала построить их у крыльца. Когда царь Иван и она выходили со службы в церкви, то остановились на верхних ступенях, и царь сказал: "Мой брат Петр скрылся в Троицком монастыре, а почему - я не знаю. Он, несомненно, хотел смутить государство. и я слышал даже, что он приказал вам быть у него. Но мы запрещаем вам под страхом смерти исполнять его указ, чтобы избежать прискорбных последствий, которые могут отсюда произойти.
      Царевна также поддержала этот запрет. Но стрельцы не придали ему большого значения и явились в Троицу, чтобы убедить Петра в своей верности. Рассудив об этом и узнав, что большая часть бояр перешла на сторону Петра, она решила примириться с ним. Ввиду этого она послала к своему брату двух своих теток по отцу, царевен Анну Михайловну, (Татьяну Михайловну) и одну из своих сестер, Марфу Алексеевну.
      Перед тем, как продолжить рассказ, необходимо пояснить, что правление царевны вызвало у других царевен желание покинуть свои обители и поселиться в царском дворце. Все они, кроме троих уже названных - Авдотья, Екатерина, Софья, Федосья (еще Марфа и Мария, - Ю.П.), - происходят от первого брака и являются единокровными сестрами царя Ивана; их матерью была Милославская. Царь Петр и царевна Наталья родились от второго брака от Нарышкиной. Жена царя Ивана Марфа (Прасковья, - Ю.П.) происходит из рода Салтыковых, она обманула ожидания тех, кто надеялся, что у нее будет сын, поскольку родилась дочь. Петр женат на девице из рода Лопухиных по имени Марфа (Евдокия Лопухина, - Ю.П.). (Эта царевна была так напугана, когда ей пришлось бежать ночью полураздетой со своим мужем, чтобы избежать смерти (что и случилось бы, если бы не молодой Голицын), что несколько дней спустя у нее случился выкидыш. Но она вознаградила себя рождением царевича, что случилось в феврале прошлого года (т. е. 1698, - Ю.П.) и нанесло последний удар партии царевны).
      Возвращаясь к начатому, скажу, что две тетки и сестра царевны направились в Троицу, чтобы примирить своего племянника с племянницей. Когда они прибыли в место, служившее царю убежищем, то попросили его не верить слухам, что напугали его. Они уверяли его, что он не разобрался в этом деле, что злонамеренно захотели поссорить брата с сестрой и что можно безопасно вернуться в Москву. Петр дал понять этим дамам, что его страх не был напрасным, что действительно хотели убить его мать, жену, дядьев и его самого, и назвал столько обстоятельств покушения, что его тетки не смогли опровергнуть сам факт. Тогда эти царевны принялись плакать, уверяя, что они вовсе не были причастны к этому ужасному заговору, и решили не возвращаться более в Москву, а остаться жить или умереть с ним.
      Царевна Софья, узнав о том, что предприятие ее теток имело столь малый успех, и не зная, на что решиться, обратилась к патриарху, поведала ему свою печаль и так преуспела, что этот старик предложил свои услуги для их примирения. Он выехал в тот же день, изложил Петру цель своей поездки и сказал все, что только можно, чтобы вернуть согласие в семью. Но он был чрезвычайно поражен, узнав, что заговор был направлен и против него и что Лигомед (Ligomene), или игумен Сильвестр (L, abbe Silvestre), принимал участие, и что, если бы дело удалось, он стал бы патриархом.
      Эта новость крайне поразила старика, и он счел за лучшее остаться в Троице до тех пор, пока все не прояснится и не уладится. В то же время он выступил с призывом схватить изменников.
      Вдвойне опечаленная царевна собрала своих сторонников и спросила совета, что ей делать дальше. Решено было, что окольничего Шакловитого поместят во дворце, а игумену Сильвестру дадут возможность бежать. Сама царевна в сопровождении Голицына и всех своих друзей направилась в Троицу, чтобы постараться успокоить своего брата, который вновь послал стрельцам указ незамедлительно явиться к нему и привести с собой изменников. Она не достигла и середины пути, когда боярин Троекуров, посланный Петром навстречу, приказал ей вернуться и уверил ее, что она не будет принята.
      Царевна, сознавая невозможность ехать дальше и понимая прискорбное решение своего брата, повернула к Москве. На следующий день все стрельцы и немцы явились в Троицу. Там собрались бояре и решили между собой послать схватить изменников, где бы они ни находились. Полковник Сергеев (le colonel Sarque) во главе 300 человек получил этот приказ и тотчас направился в Москву. Как только он прибыл туда, он направился прямо в царский дворец. Там он громко потребовал, чтобы ему выдали некоего Федьку Шакловитого, ибо после раскрытия заговора его называли больше не Федором, но уменьшительным именем, которое у русских является знаком презрения.
      Царевна сначала противилась, но полковник настаивал и так твердо держался, что царевна, увидев себя покинутой и предвидя последствия своего отказа, выдала полковнику Федьку и его сообщников. Эти преступники, закованные в цепи, были отвезены в простой телеге в Троицу.
      С другой стороны, князь Голицын, видя свою ошибку пошатнувшейся и делая все возможное, чтобы вернуть его (расположение Петра,- Ю.П.), также решился прибыть в этот монастырь. Его сопровождали его сын Алексей, его товарищ в приказах, дворецкий Толочанов, казначей Ржевский, севский воевода Неплюев, его советник и любимец, его креатура Змеев, который в войске был генеральным комиссаром, а также некто по имени Косагов, его близкий друг. Но двери монастыря оказались закрыты перед ним, и после того, как им запретили войти, ему и его спутникам дана была стража вместе с указом не покидать своего жилища.
      Как только Федьку привезли, он был препровожден в большую комнату, где царь собрал бояр. Его допрашивали в течение 4 часов и оттуда привели в башню монастыря, где он был подвергнут пытке (эта пытка называется кнут. Испытуемого привязывают к спине сильного мужчины, который прямо стоит на ногах, опираясь руками в подобие скамьи на высоте его головы. В этом состоянии приговоренный получает 2 или 300 ударов кнутом по спине. Удары начинают наносить ниже шеи, от плеча до плеча; палач бьет с такой силой, что (вырывает) с каждым ударом кусок кожи толщиной с сам кнут и длиной во всю спину. Большинство после этого умирает или остается искалеченным). Ему связали руки за спиной, подвесили, и палач нанес ему несколько ударов кнутом, длиною с кучерский, но другого качества, так что ремень гораздо раньше врезался ему в тело и заставил переносить исключительные страдания. После нескольких подобных ударов он признался, что ему было поручено убить царицу мать, царя и трех его братьев (дядьев, вероятно, - Ю.П.). Этим признанием удовлетворились и отвели его в тюрьму.
      Оттуда он написал царю Петру, изложив ему в подробностях все обстоятельства дела. Он показал ему, что был втянут в это жестокое предприятие, и назвал зачинщиков. Хотя царь и был убежден в жестокости своей сестры, он не захотел, тем не менее, публично бесчестить царевну из своего рода, а князь Борис Алексеевич Голицын должен был использовать все свое влияние на царя, чтобы склонить его не чернить честь его рода казнью его двоюродного брата.
      После этого были допрошены 7 других злодеев, которые должны были исполнить это преступление. Их пытали и добились от них того же признания, что и от Федьки. Прошло два дня, пока решали, что делать с преступниками. Князь Голицын, его сын и его друзья были приговорены к ссылке, приговор им был произнесен думным дьяком (par un secretaire d, etat) на ступенях лестницы. Он выслушал его, стоя внизу, окруженный стражей, которая привела его из его жилища. Вот в каких выражениях он был составлен: "Царь указал вам отправиться в полярный город Каргу (Karga, ville sous le Pole) и оставаться там до конца дней своих, в опале у его величества, чья доброта, тем не менее, такова, что на ваше пропитание вам выделено три су в день. Справедливость требует, чтобы все ваши имения были отписаны в казну». Несчастный князь поклонился и ответил только, что ему трудно оправдаться перед своим государем. Он удалился и был препровожден на место своей ссылки полковником, которому это было приказано. В Москву был послан думный дьяк, чтобы завладеть его дворцом и описать все то, что там находилось.
      Там нашли много богатой мебели, 100000 дукатов в сундуке, зарытом в подвале, которые считают имуществом гетмана Ивана Самойловича, 400 пудов (poutes) золотых сосудов, каждый весом в 40 ливров, и разные серебряные деньги. Жена этого несчастного князя и его невестка были посланы туда же в ссылку, но им было запрещено брать что бы то ни было с собой, и 30 рублей составили ту сумму, которую предоставили обоим мужьям с женами.
      Когда Голицын был отослан, к ступеням лестницы привели боярина севского, воеводу Леонтия Романовича Неплюева, которому приказано было отправиться в Пустозерск, город, находящийся еще севернее Каргополя, и оставаться там до конца своих дней. Им было сказано, что за то, что они захотели лишить власти царя, они навсегда потеряли его милость, а их имения будут конфискованы. Венедикту Андреевичу Змееву было указано отправиться в свои имения до нового указа. Косагов был лишен всех своих чинов и сослан в свои имения. Дворецкий Толочанов был до конца дней своих назначен переяславским воеводой в город недалеко от Киева на Днепре, а казначей был также до конца дней своих послан воеводой в Новобогородицк на реке Самаре.
      (Невилль еще не мог знать, что Сильвестр Медведев бежал в Бизюков монастырь, был схвачен, препровожден в Троице-Сергиев монастырь; там его пытали и казнили в 1691 году посредством отсечения головы, несмотря на его письменное чистосердечное раскаяние в содеянном, на отказ от своих прежних пролатинских взглядов и на просьбу о помиловании, - Ю.П.).
      На следующий день Федька был казнен (19 сентября 1689 г.). Ему отрубили голову на плахе, таким же образом казнены были два стрельца, которые должны были стать исполнителями покушения. Полковник, который должен был командовать этим отрядом, был бит кнутом (les Knoutes) или плетью, ему отрезали язык и сослали до конца дней своих в Сибирь с одним су на пропитание в день. Пять других стрельцов также были биты кнутом и с отрезанными языками сосланы в Сибирь бить соболей.
      Когда все казни были совершены, царь Петр сообщил об этом царевне и велел просить ее покинуть дворец и удалиться в монастырь (...). Но, постоянно отказываясь сделать это, будучи не в силах на всю жизнь остаться в монастыре, откуда она с ловкостью вышла вопреки обычаю, она предпочла подумать о бегстве в Польшу. Когда Петр узнал об этом, то приказал стрельцу, командиру, волей-неволей привести ее в этот монастырь, перекрыть все пути и следить, чтобы никто не проник туда, что тот и исполнил. Два дня спустя царь Петр вернулся в Москву (10 октября 1689 г., - Ю.П.), куда он въехал верхом. При этом не было ничего примечательного, кроме 18000 стрельцов вооруженной стражи при нем. Четверть часа спустя появились в карете его мать и жена, и все вместе направились во дворец. Царь Иван вышел встретить своего брата на крыльцо. Они обнялись. Царь Петр просил Ивана быть ему другом, и тот, кто отвечал ему от имени брата, заверил Петра в его дружбе. Каждый удалился в свои покои, и после этого об Иване упоминают только в заголовке грамот".