Льюис Кэрролл. Фотография

( 27. 1. 1832 – 14. 1. 1898 )

      Льюис Кэрролл, священник и математик, профессор Оксфорда, на досуге написавший в 1865 году сказочную повесть «Алиса в стране чудес» и ставший с этого дня известным детским писателем, в 1867 году (июль – август) совершил единственное в жизни путешествие, да не куда-нибудь, а в Россию. Отметив в дневнике свой путь на пароме до Кале и на поезде через Бельгию и Германию в Санкт-Петербург, Кэрролл, родоначальник «поэзии бессмыслиц», приступил к описанию странностей русской жизни (в сравнении с жизнью старой добропорядочной Англии).
      В семье его отца Чарлза Доджсона, приходского священника в провинциальном селении Дэрсбери, было четверо сыновей и семь дочек. Из сыновей Чарлз Лютвидж Доджсон (будущий Кэрролл Льюис) был старшим. Отец, окончивший университет, был для детей строгим учителем и наставником, носителем высокой христианской морали и учености. Впечатлительная мать внесла в семью мягкость, доброту, ласку. Когда в 1843 году отца назначили пастором в Корфт (недалеко от Ричмонда), старший сын, проучившись два года в Ричмондской средней школе, поступил в закрытую мужскую школу в городе Регби. Четыре года учебы (учился он лучше всех, а в спорте был слабее самых слабых) застенчивый и болезненный Чарлз Доджсон-младший, унижаемый насмешками своих сверстников, стали для него пыткой. «Не могу сказать, - сказал он однажды, - что вспоминаю о школе с большой теплотой: за самые величайшие блага в жизни я не согласился бы пережить эти годы еще один раз». Отторженный от сверстников, он ушел в мир своих фантазий, в мир литературного творчества. Он пишет домой исповедальные письма, ведет дневник, издает «семейные» журналы, пишет пародии, шуточные стихотворения-бессмыслицы. Например, «Бармаглот», (предвестник поэтической зауми русских кубофутуристов начала XX века А. Крученых и В. Хлебникова):

Варкалось. Хлювкие шорьки пырялись по наве
И хрюкотали зелюки, как мюмзики в мове.

      По окончании школы Льюис Кэрролл в 1851 году поступил в тот же колледж Христовой церкви Крайст-Чёрч Оксфордского университета, что и его отец, в старейшее учебное заведение XII века, с вековыми традициями незыблемых правил и системы образования. Чинные обеды студентов в средневековом зале с профессорами за отдельным столом на возвышении повторялись из года в год изо дня в день. Кэрролл ради шутки подсчитал, что за четыре года он обедал более восьми тысяч раз.

Алиса Лидделл
в возрасте 7 лет.
Фото Льюиса Кэрролла


      В 1855 году Кэрролл блестяще окончил университет, получил степень бакалавра и был оставлен при университете преподавать математику в том же колледже, с условием войти в духовный сан и дать обет безбрачия. До последних дней Кэрролл прожил в профессорском доме колледжа, двадцать шесть лет преподавал математику и все годы, страдая бессонницей, занимал себя составлением «полуночных задач, придуманных бессонными ночами», и сочинением стихов.
      Первые книги Чарлза Доджсона (впервые именем Кэрролл Льюис он воспользовался в 1856 году при публикации стихотворения «Одиночество») были посвящены математическим проблемам. Ему присвоили ученую степень магистра, звание профессора математики и удостоили сана диакона. Этим саном он не воспользовался, поскольку с детства был глух на одно ухо, был застенчив, говорил заикаясь, а главное – он был страстным театралом и дружил с театральным семейством Терри, что было предосудительным для пастыря. В их семье росла будущая всемирно известная актриса Эллин Терри. Чарлз дружил с семьей декана колледжа Генри Лиделла, у которого было три дочери – Лорина, Эдит и Алиса, миловидная девочка с задумчивыми глазами.
      4 июля 1862 года Чарлз и его друг и коллега Робинсон Дакуорт взяли сестер на прогулку и катали их на лодке по Темзе. «Расскажите нам сказку, мистер Доджсон», - попросила Алиса.
      «Алисе уже изрядно наскучило сидеть рядом с сестрой на берегу реки и бездельничать, - начал он, - как вдруг мимо нее пробежал белый кролик с розовыми глазами», - и остановился, сказав: «Начало есть, а продолжение услышите в следующий раз».
      Девочки заявили, что «сегодня и есть следующий раз», потому что на прошлой такой же прогулке им помешал проливной дождь. Чарлз продолжил сказку. Дакуорт вспоминает: «Я греб, сидя на корме, а он сидел на носу, так что сказка, адресуемая Алисе Лидделл, которая была «рулевым» нашей гички, сочинялась и рассказывалась буквально через мое плечо. Помню, я обернулся к нему и спросил: «Доджсон, неужели вы сочинили все это сами?» А он в ответ: «Да, я придумывал на ходу». Главной героиней сказок была Алиса. Ее сестры, их гувернантка, знакомые, друзья получили в сказках имена птиц. Сам Льюис вывел себя под именем птицы Додо. Закончилось их плавание рассматриванием собрания фотографий Кэрролла (он был отличный фотограф) в его доме. Расставаясь, Алиса попросила Кэрролла записать для нее эту сказку. Кэрролл засмущался, но потом согласился.
      13 ноября 1862 года в дневнике появилась запись: «Начал писать сказку для Алисы; надеюсь закончить ее к Рождеству». Работа над сказкой растянулась на пять месяцев, до февраля следующего года. Кэрролл переписал ее набело своим ясным округлым почерком, вставил в текст свои смешные иллюстрации; на последней странице поместил фотографию Алисы, снятую им заранее, и подарил тетрадь в кожаном переплете Алисе в преддверии Рождества 1864 года. Заглавие гласило: «Приключения Алисы под землей».
      В 1865 сказку «Алиса в Стране чудес» опубликовали. Рисунки к ней сделал известный художник-карикатурист Джон Тенниела. «Я отправил свою героиню вниз в кроличью нору, - вспоминал впоследствии Кэрролл, - не имея ни малейшего понятия о том, что делать с ней дальше». Природный дар фантазера, выдумщика небывалых ситуаций и немыслимых персонажей вырвался, наконец, из-под пера педантичного ученого-математика на книжные страницы и покорил читателей всего мира. В России сказку опубликовали в 1879 году, не указав по русской небрежности ни имени автора, ни имени переводчика, заменив название на «Соня в царстве дива». В 1967 году появился канонический перевод сказки Кэрролла. Н.М. Демуровой.
      Однажды, в августе 1868 года, Кэрролл (профессор Доджсон) услышал во дворе имя «Алиса», подошел к девочке с этим именем, познакомился, пригласил ее к себе в гости и угостил апельсином.
      - Скажи Алиса, в какой руке ты держишь сейчас апельсин?
      - В правой, - ответила девочка.
      - А теперь подойди к зеркалу, посмотри на девочку, которую ты там видишь, и скажи, в какой руке апельсин у нее.
      Алиса повиновалась и, воззрившись на свое отражение, неуверенно произнесла:
      - В левой, - и рассмеялась: ей начинала нравиться новая игра.
      - А почему, как ты думаешь?
      Девочка не сразу ответила – вопрос был не из простых. Но она не растерялась и, поразмыслив, ответила:
      - Наверное, если бы я была по ту сторону зеркала, апельсин все равно был бы у меня в правой руке.
      - Умница, Алиса! – восхищенно воскликнул Доджсон и протянул своей новой знакомой еще один апельсин.
      Ответ другой Алисы, по фамилии Рейкс, всколыхнул фантазию Кэрролла: оказывается, можно изобразить другой мир, по ту сторону зеркала, где все шиворот-навыворот. Так через шесть лет после «Алисы в Стране чудес» появилась в 1871 году новая сказка Кэрролла Льюиса «Алиса в Зазеркалье».
      Сказки затмили другие многообразные произведения Кэрролла: математические трактаты, его поэзию бессмыслиц, сборники загадок, ребусов, головоломок и игр, сказочный роман о феях, его публицистику, дневники, письма. В одном из писем знаменитой драматической актрисе Эллен Терри Кэрролл написал: «Сокровенная тайна жизни, мне кажется, заключается в одной простой вещи: то, что по-настоящему стоит делать, - это то, что мы делаем для других людей».
      14 января 1898 года Кэрролл Льюис умер от бронхита в доме своих сестер, живших в Гилфорде, куда приехал погостить. В этом же городке на местном кладбище Кэрролл был похоронен.
      В России имя Льюиса Кэрролла было почти неизвестно. В советский период печатались тысячными тиражами сказки Кэрролла. В постсоветское время впервые опубликован его «Русский дневник» и несколько других произведений (2004 г.)
      Вероятно, мысль поехать в Россию подал его друг и коллега доктор Генри Лиддон, у которого нашлись дела в России. Его посылали неофициальным представителем посреднической миссии между англиканской и русской православной церквями. Кэрролл совершенно не знал России, ее истории, культуры и нравов. Не знал русского языка. Все для Кэрролла было внове, почти все не так, как в Европе.
      В Петербурге Кэрролл попробовал местный суп – щи (shthee), «который оказался вполне съедобным, хотя и содержал некий кислый ингредиент, возможно, необходимый для русского вкуса». Поразили его «огромная ширина улиц», «гигантские церкви с их голубыми, в золотых звездах куполами и приводящая в замешательство тарабарщина местных жителей» (Кэрролла удивляло незнание русскими европейских языков). Побывав на службе в Исаакиевском соборе и суммировав свои впечатления о русской церкви, Кэрролл заметил, что «чем больше видишь эти роскошные службы с их многочисленными способами воздействия на органы чувств, тем больше любишь скромную и бесхитростную (но, по моему мнению, более реальную) службу английской церкви». Кафедральная церковь в Петропавловской крепости представилась ему «сплошной горой золота, драгоценностей и мрамора, скорее внушительной, чем красивой». Бродить по Петербургу, по Невскому, одной «из самых прекрасных улиц в мире», которая заканчивается «самой большой площадью в мире», – «это все равно что гулять по городу великанов».
      В гостинице Кэрролл «обнаружил, что на утро нет ни воды, ни полотенца и, что еще больше усугубляло восторг ситуации, колокольчик (по зову которого явилась бы немецкая горничная) отказывался звонить».
      Москва – чудесный город, город «белых и зеленых крыш, конических башен, которые вырастают друг из друга словно сложенный телескоп; выпуклых золоченых куполов, в которых отражаются, как в зеркале, искаженные картинки города; церквей, похожих снаружи на гроздья разноцветных кактусов (…), которые внутри полностью увешаны иконами и лампадами и до самой крыши украшены рядами подсвеченных картин; и, наконец, город мостовой, которая напоминает перепаханное поле, и извозчиков, которые настаивают, чтобы им платили сегодня на тридцать процентов дороже, потому что «сегодня день рождения императрицы». Церковь Василия Блаженного «настолько же необычна (почти гротескна) внутри, как и снаружи».
      В Успенском соборе Кремля дьякон «исполнил речитативом несколько фрагментов службы самым потрясающим басом, какой мне доводилось слышать, постепенно повышавшимся (наверное, меньше чем на половину ноты зараз, если это возможно) и усиливавшимся в громкости звука по мере того, как голос его повышался, пока последняя нота не разнеслась по всему зданию как многоголосый хор. Я и представить себе не мог, что одним только голосом можно добиться такого эффекта».
      В гостинице Нижнего Новгорода «еда была очень хорошей, а все остальное – очень плохим (…) После ночи, проведенной в постелях, состоящих из досок, покрытых матрасом в дюйм толщиной, подушки, одной простыни и стеганого одеяла, и после завтрака, гвоздем которого стала большая и очень вкусная рыба, почти полностью без костей, которая называется Stirlet (стерлядь. – Ю.П.), мы посетили собор и Мининскую башню».
      В Троице-Сергиев монастырь Льюис Кэрролл и Генри Лиддон приехали (в надежде «нанести визит митрополиту, архиепископу Филарету») на поезде с епископом Леонидом и с г-ном Пенни 12 августа (понедельник). На службу они опоздали, чем Кэрролл уже не возмущался, понемногу привыкая к русской необязательности. Но епископ быстро нашелся и, презрев устои, взяв англичан с собой, «провел через огромную толпу, переполнявшую здание, в боковое помещение, расположенное непосредственно рядом с алтарем, и там мы оставались в течение всей службы, получив необычную привилегию видеть, как причащаются священнослужители, - во время этой церемонии двери алтаря всегда закрыты и задвинуты занавеси, и паства никогда этого не видит.
      Это была чрезвычайно сложная церемония, в течение которой много крестились, кадили перед всем, что должно было использоваться, но также совершенно очевидно исполненная глубокой набожности. Ближе к концу службы один из монахов внес блюдо с маленькими хлебами и дал нам каждому по одному: они были освящены, и то, что нам вручили эти хлебцы, должно было означать, что они вспоминали нас в своих молитвах. Когда мы покидали собор, один из монахов (князь Chirkoff. – Ю.П.) провел нас через ризницу и помещения для занятий живописью и фотографией (группу мальчиков обучают этим двум искусствам, которые используются исключительно для духовных целей) (…)
      В помещении для занятий живописью мы увидели так много великолепно выполненных икон, некоторые из которых были написаны на дереве, а некоторые на перламутре, что было трудно решить не столько то, что купить, а что не купить». (За недостатком времени и вечной спешки они купили всего по три иконки. – Ю.П.)
      Ризницу Кэрролл назвал настоящей сокровищницей драгоценностей, вышивок, крестов, потиров и прочего. «Мы увидели там знаменитый камень, отполированный и обрамленный как икона, который имел в своих пластах (по крайней мере, на первый взгляд) изображение монаха, молящегося перед распятием. Я внимательно его рассмотрел, но никак не мог поверить в естественное происхождение такого удивительного феномена».

Митрополичьи покои в Троице-Сергиевом монастыре.
Современное фото.


      Днем англичан отвели во дворец архиепископа и представили митрополиту Филарету. Беседа с ним была затруднена тем, что Филарет говорил только по-русски. Посему Филарет говорил по-русски, епископ Леонид переводил на английский, спутник Кэрролла отвечал по-французски, «а епископ уже излагал его по-русски архиепископу. В результате беседа, которая проходила только между двумя людьми, потребовала использования трех языков!»
      Когда беседа (не для постороннего слуха) закончилась, Леонид поручил студенту академии, знавшему французский, «быть нашим гидом, что он и выполнил с большим рвением, сводив нас среди прочего, посмотреть подземные кельи отшельников, где некоторые из них живут уже многие годы. Нам показали двери двух келий, в которых никто не обитает; возникло странное и не вполне приятное ощущение в темном узком проходе, где каждому приходилось нести свечу, при мысли о том, что внутри живет человеческое существо, покой и одиночество которого озаряет лишь тусклый свет маленькой лампады… (Вероятно, это были пещеры Гефсиманского скита. – Ю.П.)
      Мы вернулись с епископом вечерним поездом, проведя один из самых запоминающихся дней нашего путешествия».
      13 августа в Москве был праздник – День Водосвятия. «Сначала мы направились в собор, однако скопище народа было так велико, что я сразу же вышел обратно и занял место среди толпы, ожидавшей на берегу реки, чтобы посмотреть, как будет происходить шествие». Процессия выглядела «торжественно и внушительно». Около сорока «стягов» (хоругвей) пятнадцати футов высотой несли по трое мужчин. За ними длинной колонной шли облаченные в праздничные ризы священнослужители. Дальше шла длинная колонна с огромными свечами и иконами и замыкали шествие толпы поющих мужчин и мальчиков в форменной одежде. К кувшину с освященной водой, который нес один из дьяков, «отчаянно бросились вперед, чтобы прикоснуться губами к сосуду», верующие, «и в результате вода расплескалась во все стороны, прямо на зрителей, и почти вся пролилась». На праздничной ярмарке ничего чисто русского Кэрролл не заметил, разве что детскость взрослых мужиков. «Степенные мужчины средних лет, некоторые из них в военной форме» участвовали «в милом, но неинтеллектуальном развлечении – катании на деревянных лошадках, подвешенных к ободу огромного горизонтально расположенного колеса».
      Внушительность и пеструю красоту лавры Кэрролл оставил без внимания, зато водосвятие в Москве, праздничную ярмарку с каруселями, с балаганами и ларьками, предлагавшими сырую рыбу и сушеные бобы, он описал с восторгом.
      В Москве англичане посетили Банк, Двор и Страстной монастырь.
      15 августа англичан повезли в шесть утра на поезде в «Новый Иерусалим». «Железнодорожная часть поездки длилась примерно до десяти часов. Затем мы наняли «tarantas» (который имеет такую форму, которую приняло бы старое ландо, если бы почти в два раза удлинить его корпус и убрать рессоры) и в нем тряслись более четырнадцати миль по самой ужасной дороге, какую я когда-либо видел. Она изобиловала колеями, канавами и непролазной грязью, а мостами служили кое-как уложенные вместе неотесанные бревна. Даже с тремя лошадьми нам понадобилось почти три часа, чтобы преодолеть это расстояние».
      По приглашению епископа Леонида, англичане приехали в Троице- Сергиев монастырь еще раз. Это была суббота 17 августа.
      «Праздничный день в Троице, ради которого мы остались в Москве и ждали как великого зрелища, - надежда, обреченная на разочарование. Епископ Леонид обещал взять нас в церковь и провести в помещение, примыкающее к алтарю, где мы были раньше, но нам так и не удалось его найти».
      На свой собственный страх и риск Кэрролл сам нашел это помещение и оказался «единственным человеком в светской одежде среди толпы епископов и священнослужителей. Было совершенно ясно, - вспоминает Льюис, - что я не имею ни малейшего права там находиться, однако, поскольку на меня никто не обращал внимания, я остался и смог очень хорошо видеть и самих епископов и некоторые элементы службы, но епископ Леонид так и не появился; впоследствии мы узнали, что он проводил службу в другом месте (…)
      Мы сделали все, что могли, чтобы возместить неудачный день, посетив монастырь и поднявшись на великую колокольню Троицкого монастыря, с которой открывался замечательный вид, и рассмотрели через мой телескоп группу башен на горизонте, в сорока милях от монастыря, - я думаю, это была сама Москва».
      (В то, что Москву можно увидеть в телескоп с лаврской колокольни, верится с трудом (возможно, Льюис видел или Дмитров, или Переславль-Залесский). Об этом эффекте никто никогда не писал. Бывают, правда, дни, особенно в августе, когда в чистом прозрачном воздухе при абсолютном безветрии отдаленные предметы отчетливо видятся даже простым глазом. – Ю.П.)
      Английские гости возвратились в Москву и к 9 часам утра 18 августа (воскресенье) пришли в церковь Успения, куда их пригласил на свою службу епископ Леонид. Кэрролл мимоходом заметил, что епископ Леонид опять их не встретил, но, по его поручению, некий господин провел их в маленькую комнатку на южной стороне алтаря. Кэрролл не дождался окончания службы и, оставив своих спутников, ушел в английскую церковь. «Мы пообедали у Пенни и еще раз зашли к ним после вечерней службы, а по пути зашли в Кремль и, таким образом, получили последнее впечатление об этом чрезвычайно красивом ансамбле зданий, возможно, в самое лучшее время – море холодного прозрачного лунного света, заливающего чистую белизну стен и башен, и мерцающие блики на золотых куполах, чего не увидишь при свете солнца, ибо солнечный свет не смог бы выхватить их из темноты, - так мы их увидели ночью».
      Из Москвы путешественники вернулись на несколько дней в Петербург, где насладились экспонатами Эрмитажа и роскошью Зимнего. Посетили Исаакий, Александро-Невский монастырь, дворцы на островах, Кронштадт, верфи, а оттуда через Вильно, Варшаву, Дрезден, Лейпциг и Париж добрались 13 сентября до Кале и до своей «милой отчизны».
      В книге Льюиса Кэрролла «Дневник путешествия в Россию», впервые опубликованной на русском языке московским издательством «ЭКСМО» в 2004 году, есть и другие произведения Кэрролла: «Пища для ума: эссе и послания», «Месть Бруно» и другие рассказы. Читать их, наслаждаясь тонким английским юмором в шаловливо-шутливой доброжелательной форме, одно удовольствие.