Станислав Немоевский

( 1560 - 1620 )

      Ехали около монастыря св. Троицы, который - первый в этом знаменитом цесарстве. Хорошо отстроен, несколько десятков черных изб или клетей, пространство около каменной церкви (на ней позолоченный купол, а в ней лежит чудотворец Сергий (Sergij) обведено стеною: в 12 милях от города Москвы... Говорят, что этот монастырь - казна этого царства, т. е. богатый деньгами сундук.

Станислав Немоевский

      Знатный и богатый шляхтич Станислав Немоевский родился около 1560 года в Поморском воеводстве, учился вначале дома, затем в Италии. Уже в 1589 году польский король Сигизмунд отправляет Немоевского как своего посла на генеральный прусский сеймик. Видя образованность Немоевского и ощутимые успехи его в дипломатии, Сигизмунд доверяет ему важные поручения и назначает великим коронным подстолим.
      В Россию Станислав Немоевский попал с довольно-таки странным заданием от сестры Сигизмунда III Анны, шведской королевны, - продать часть своих драгоценностей московскому царю Дмитрию (Лжедмитрию I, - Ю.П.), страстному собирателю (ходили такие слухи по Европе) дорогих каменьев и драгоценностей.
      В начале марта 1606 года Станислав в сопровождении 16 слуг выехал в Москву с железной королевской шкатулкой, в которой лежали завернутые в пеструю шелковую материю бриллианты, перлы и рубины шведской королевны. Возле Орши Немоевский встретил Марину Мнишек и ее отца Юрия Мнишка, едущих тоже в Москву к Димитрию, и с ними торжественно въехал в столицу.
      26 мая 1606 года Станислав передал лично опьяненному славой и богатством Дмитрию заветную шкатулку, и царь благосклонно принял ее, сказав, что посмотрит содержимое еще раз на досуге и даст ответ. Но ответа Немоевскому пришлось ждать два года - в ночь на 27 мая 1606 года (по русскому календарю - 17 мая) Дмитрий был убит. На неоднократные челобитные новому царю Шуйскому с просьбой возвратить драгоценности шведской королевны было или молчание, или отписка: "никакого ответа не получишь, жди времени" (Россия передала ценности польским послам, правда, без железной шкатулки, 25 июля 1608 года после упорных поисков и жестких требований Немоевского, - Ю.П.).
      Не стесненный никакими другими делами, кроме вышеназванного, и не связанный никакими тайными планами короля, Станислав Немоевский, оказавшись волею случая в пышном, внушительном по размерам эскорте Марины Мнишек, стал ради собственного интереса вести день за днем дневниковые записи (с 18 апреля 1606 года по 2 октября 1608), скрупулезно описывая каждый шаг "государыни", оказываемые ей невообразимые почести, государевых слуг, ее сопровождавших, их одежду, манеру обращения, обильные застолья и бесконечные пиры в честь приезда Марины Мнишек в Москву с детальным перечислением подаваемых блюд, напитков и дорогой посуды. Он слово в слово записал все произносимые приветственные речи, обрисовал залы, где эти речи прозвучали, и, конечно, Кремль и сам город, где "по улицам всюду мостки и хворостина вместо мостовой".
      Жизнь неведомой ему доселе богатейшей страны поразила благородного и честного Станислава. Он восхищается московской архитектурой и внутренним убранством роскошных царских покоев; он с восторгом пишет о церемонии венчания "государыни" на царство и о щедрых подарках осчастливленного ею супруга.
      Блеск и великолепие нескончаемых празднеств ослепляли Станислава, и его острый, пытливый взгляд поначалу не отмечал характерных московских нелепостей. Первыми, кто смутил его аристократическую натуру, были княгини Милославская и Шуйская, встречавшие Марину Мнишек у дверей ее спальни: они были "обе умазанные в крупные белила, толщиною в палец, и румяны, даже брови повыдергивали они себе и прилепили другие, до половины лба - дело, совсем обычное в этой стране у всех вообще женщин". Не к месту употребленный женщинами маскарадный грим дополнялся еще и бесцеремонностью русских светских дам, не постеснявшихся при мужчинах подкрашивать и так сверх меры намазанные лица.
      На брачном банкете ему диким показалось поведение московитян за столом: они "ели просто горстью из миски ... а кости или на скатерть бросали, или обратно в миску, или даже под стол".
      Не осуждения ради привел Немоевский самодовольные словоизлияния подвыпившего Дмитрия, в которых он изволил пошутить и над римским императором, и над польским королем, и над папой, а Александра Македонского назвал своим другом и посожалел лишь о том, что тот уже мертв, а то бы он с ним померился силой. Расчувствовавшись, Лжедмитрий держал пафосную речь перед своей охраной и наобещал ей с три короба. Этакий Хлестаков XVII века!
      А через девять дней Немоевскому пришлось описать, как брошенный всеми великий царь московский Дмитрий, "увидевши измену, из своей комнаты ... стал спускаться по столбу ... сделал быстрый скачок", упал с высоты, потерял сознание, получил "удар в голову из ружья" и был убит. Тело его поволокли за ноги "за Кремль на площадь мимо монастыря, где пребывала его мать". Народу объяснили, что самозванец хотел "уничтожить их веру и расплодить римскую: обратить церкви в католические костелы ... искоренить думных бояр и посадить на их место польскую шляхту". (В другом варианте Немоевского говорится, что упавшего Дмитрия бояре отбили от восставшего народа, занесли наверх, и там Иван Воейков "хватил его по голове, от какого удара он упал, затем в лежачего другой выстрелил в живот, остальные кололи, били!..").
      Досталось и приехавшим с Мариной полякам, так вольготно, было, расселившимся по московским домам. Рассвирепевший "глупый народ ... крайне убогий и от бедноты своей слишком жадный и алчный", ринулся на непрошеных гостей и бросился грабить и крушить их дома и подворья...
      Немало страниц потратил Немоевский на описание расправы москвичей над его сородичами, приложил даже "Список главнейших лиц нашего народа, умерщвленных на Москве", называя московитов варварами и гнусной сволочью. Не ведал Станислав о подоплеке русского гнева.
      Уже позже, в плену под Вологдой, 15 июня 1608 года, исстрадавшийся, поникший от бесправия, он, слушая исповеди своих измученных друзей по плену, начал понимать, что же загнало их "в это несчастье" и почему их так ненавидят русские. Оказалось, к его изумлению, что "никто без предлога благопристойного барыша и все с прикрытием бессовестной алчности" из них не пришел в Россию, что у некоторых находились даже "собственные записи великого князя Дмитрия на немалые суммы и обещания от него немалых прибылей за принятие участия в оказании желания по исполнению услуг, за защиту его и риск жизнью, при провождении его на престол". Почему и наиболее рассудительные из поляков-пленников и говорили: "Господа, грех покарал нас, его мы действительно должны искупить..." Горькое, запоздалое прозрение.
      В разгар же антипольского восстания в Москве Немоевский мог только искренне негодовать на "бесчинства" москвичей.
      Понятно, что раздраженному, попавшему в безвыходное положение человеку все кошки кажутся серы. Он вдруг увидел, что русские лживы, своего слова не держат, что положиться на их заверения нельзя, что при случае они легко отрекутся от своих слов и даже не покраснеют. Противно было ему слышать нецензурную брань на улицах, откровения пьяных мужиков об интимных связях с женами, видеть эту грубую, неотесанную массу забитого народа.
      Он видит, с каким почтением подходили люди к обезображенному трупу Дмитрия на плацу перед Кремлем, говорит, что "Дмитрий пользовался любовью народа" и что бояре с Шуйским, видя и опасаясь этой любви, приказали убрать труп и закопать за городом. А когда поползли по Москве слухи о каком-то странном пении над местом захоронения Дмитрия, бояре струсили и повелели сжечь досаждавший им труп.
      Немоевскому по-человечески было жаль Дмитрия. Он общался с ним, радовался его триумфу, приглядывался к его манерам, поступкам, думал о нем.
      Вспомнилось ему, что был Дмитрий "ласков, подвижен, вспыльчив, склонен к гневу ... но ... при малейшей уступке ему и покорности - милостив. Он был полон заносчивости и спеси, - записал Станислав в дневнике, - щедр, но более на словах, чем на деле, почему и являлся легкомысленным. В жизни умеренный, пьянства гнушался, но in re Venerea? , говорят, менее воздержан... Школьного знания у него не было никакого, но умел читать по-русски и по-польски ... Обнаруживал верное от природы суждение и знание; от природы красноречивый, он много говорил, легко выслушивал каждого. К военному делу имел большую любовь ... любил людей храбрых. Был великого сердца и не малой силы; спал мало. Он желал было дать новые права и писанные законы, которых в Москве в те времена не было, и дать некоторую свободу боярам. Желал ... пригласить из-за границы ... ученых людей ... Роста скорей был малого, чем среднего, с круглым и смуглым лицом, с угрюмым взглядом, с малыми глазами, русыми волосами, без усов и бороды; правда, он был молод, но все же - с бабьим лицом ... На 24 году своей жизни был убит - дня 27-го мая 1606 года, в первом часу дня. Царствовал 11 месяцев 13 дней; с женою жил только 9 дней".
      Примером отходчивости Дмитрия Станислав считает его прощение Шуйского. Василий Шуйский не верил в подлинность Дмитрия и не раз говорил, что "не царевич это, но расстрига и изменник наш". Услужливые люди донесли об этом Лжедмитрию, тот собрал Думу. Дума рабским единодушием обвинила Шуйского. "Виноват я тебе, великий князь Дмитрий Иванович, царь-государь всея Руси, - плакался в смертельном ужасе Шуйский, - я говорил, но смилосердись надо мною, прости глупость мою, и ты, святейший патриарх всея Руси, ты, преосвященный митрополит, вы, владыки-богомольцы, и все князья и думные бояре, сжальтесь надо мною, страдальцем, предстаньте за меня, несчастного, который оскорбил не только своего государя, но в особе его Бога Всемогущего".
      Слезное моление оплошавшего страдальца не разжалобило Думу. Арест и смертная казнь. Шуйского вывели на площадь. "Стояло несколько палачей, выглаживая руки с топорами: перед ним поставили пень, на который он имел положить голову". Шуйский молил о пощаде, но никто не осмелился защитить изменника. Дрогнуло сердце добрейшего царя, заменил он казнь на заточение, а потом и совсем простил (на свою погибель) и даже пригласил Шуйского на свою свадьбу престижа ради.
      Понятие чести не в чести у властолюбцев. Немоевский не мог понять, как это Шуйский, не страдая угрызениями совести, убрал с дороги пожалевшего его Дмитрия, занял его трон и стал распоряжаться судьбами не подвластных ему подданных польского короля, прибывших в Россию не своей волей, а по просьбе русских.
      Ему более понятной была речь Юрия Мнишка (он приводит ее слово в слово), вызванного Шуйским в Думу для объяснений по поводу его связей с расстригой Отрепьевым и обвиняемого в том, что он "под предлогом препровождения к нему жены приехал с людьми военными и вооруженными с намерением города (русские) вырубать", христианскую веру искоренять и земли отнимать. Мнишек обрушил на бояр шквал вопросов: кто, как не русские, пригласили Дмитрия на престол; не русские ли присягнули ему в Москве; почему тотчас не выгнали его, когда признали в нем разбойника-душегубца; на каком основании вы отбираете у царицы Марины не только подарки Дмитрия, но и ее личные драгоценности - это "неприлично, недостойно и несправедливо". Земли же подарены Марине, втолковывал Думе Мнишек, исключительно на случай ее вдовства, а не с целью отторжения в пользу Польши.
      "Приезд наш сюда к вам в таком большом обществе, - объяснял Мнишек, - имел одну цель - сделать угодное вашему народу, с подобающим почетом проводить супругу вашему государю, но не войну: о ней мы не думали; вы сами изведали, что для войны у нас иное приготовление бывает - ездят на нее не с женщинами, а с орудиями и военными снарядами".
      Русские, как показалось тогда Станиславу, не нашлись с ответом, по недостатку ума, лишь один "закричал, поднявши руку: "полно, полно", т. е. довольно, довольно", а на возмущение Юрия Мнишка по поводу необоснованного задержания был ответ: "Уже довольно, можешь уйти". Мол, ловок на слова, наводишь тут тень на плетень.
      "С глупыми трудна речь"... - сделал вывод Немоевский, не догадываясь еще, что за грубой сухостью их слов кроется русская проницательность.
      Таким же глупым показался Немоевскому и ответ русских на пространную, аргументированную речь польских послов с угрозой об "отмщении" за "жестокое умерщвление" подданных его величества короля.
      "На это русские ответили: "Что ваши перебиты, совершилось это по грехам, а не с нашего приказания; а что до того, что желаете отъехать раньше, чем вас отправят, то надо, чтобы вы здесь остались".
      В подтверждение бестолковости русских Станислав помещает копию "сложенного без внимания", коряво написанного и небрежно оформленного (без подписи и с чуть заметным оттиском печати) письма Василия Шуйского от 21 ноября 1606 года томящемуся в ростовском плену г. Стадницкому с приказом явиться в Москву. Сам Станислав гордится аристократом Стадницким, когда тот, сверкая умом и эрудицией, растолковывает, как несмышленышу, Дмитрию Шуйскому (до царя его не допустили) исторический путь развития государственности на земле, особенности нынешней политической ситуации и когда выдвигает безупречный план упрочения власти династии Шуйских. Реакция же слушателя повергла его в уныние.
      "Сильно вертелся, - записывает Немоевский, - варвар при первой речи, как и при последней, не понимая, к чему клонилось дело", а потом Дмитрий Шуйский сказал, что "все то уже было. Или имеешь что больше сказать?" Полякам осталось только руками развести.
      Ничего "больше сказать" Стадницкий не мог, иначе надо было бы раскрыть наконец карты и заявить, что от "немалых сумм" с обещанием от Лжедмитрия "немалых прибылей" отказаться ему выше его сил.
      Не зная того, что Стадницкий своей блестящей речью лишь прикрывал свои личные шкурные замыслы, Немоевский, естественно, обвинял на протяжении двух лет во всех бедах недомыслие и дремучесть русской нации, до тех пор, пока ему уже в дни освобождения не сказал посланец царя, что виной раздора между русскими и поляками и появлением Лжедмитрия был Юрий Мнишек. Это он "смутил и замутил обе земли, потому что, помимо того, что он, в противность миру, привел сюда с войском расстригу, но еще в Самборе постановил с ним, что он имел отдать от государства Новгород Великий, Псков и другие города. Равным образом он имел нашу прямую веру, стародавнюю, уже на первом году искоренить и завести папежскую, что доказывалось ему его собственными письмами".
      "Вы бы уже давно могли быть в своей земле, - продолжал посланец царя, - если бы люди ваши не входили в наше царство: и сейчас не малые отряды их между ворами" (войсками Лжедмитрия II, - Ю.П.).
      "Но те (т . е. поляки, - Ю.П.) не пришли бы сюда, - отвечали полуосвобожденные пленники, - если бы вы не заключали нас в тюрьмы: из-за такого вашего обхождения с нами они и пришли сюда - для нас".
      "А если для вас, то прикажите им уйти", - простодушно решил царский гонец.
      "Церемония необыкновенная и появившаяся у этих людей", - с удивлением запишет в дневнике Немоевский, так и не осознав, что недоверие и грубость русского народа по отношению к ним были следствием их подлого вторжения.
      Но вернемся к началу дневниковых записей Станислава Немоевского. Немоевский так же, как и многие иностранцы, увидел в перенесении мощей царевича Дмитрия из Углича в Москву хитрый маневр Шуйского - доказать, что царевич действительно был убит. Мать царевича, посмотрев на останки, сказала: "Это мой настоящий сын, не Дмитрий расстрига: при жизни последнего я должна была признаваться к расстриге, опасаясь какой-нибудь беды от него". Тело царевича оказалось "еще совсем нетронутое", как сообщили бояре, в руках он еще держал орешки, "и только два пальчика у ножки загнили". Посему царевича Дмитрия объявили чудотворцем, и хотя больные не излечивались, но все равно "этот любимчик так и остался чудотворцем".
      С Мариной Мнишек, по мнению автора, поступили слишком жестоко: ее переселили "в курную закоптелую избенку ... в единственном платьишке" и сопровождали ее жалкого вида поляки, "имеющие на себе то лохмотье, что у них не было еще силою отнято, раненых, изрубленных и истерзанных от презренной уличной сволочи и полоумных людей, - подталкиваемых и вышучиваемых" московитами (Подробнее о Марине в ст. "Дневник Марины Мнишек").
      С большой долей сомнения отнесся Немоевский к слухам о появлении второго Димитрия (он своими глазами видел труп первого Дмитрия), о том, что сожгли не Дмитрия, а какого-то немца. Уже стало известно, что его войско успешно дерется с Шуйским, что пока возглавляет войско сын царя Федора Иоанновича Петрашка, которого якобы Годунов при рождении хотел тоже убить, но мать его, жена царя Федора, пустила слух, что он умер, а сама отдала сына "простой бабе на воспитание". Теперь, мол, это вскрылось, и возникший вновь Дмитрий "пригласил его к себе, желая дать ему удельное княжество". Слуги же Шуйского утверждали, что Петрашка (знаменитый Петр Федорович) не кто иной, как внебрачный сын князя Воротынского и псковской распутной женщины. Позже, 9 февраля 1608 года, поляки узнали, что в бою под Тулой сподвижник Петрашки Иван Болотников связал его, выдал Шуйскому, благодаря чему Шуйский победил. "Петрашку на кляче, без шапки" отвезли в Москву, где, "продержавши его несколько недель в тюрьме, вывели на площадь и убили ударом дубины в лоб, а Болотникова, который его предал, государь послал в заключение в Каргополь, 30 миль далее за Белоозеро, по правилу: государи охотно видят предательство, но предателями брезгуют".
      Сомнения о невероятном воскрешении Дмитрия враз исчезли, как только Станислав узнал, что оставшихся в Москве поляков (в числе их и Немоевский) в срочном порядке отсылают в глубь страны. На свои полные негодования возражения они получили, как им казалось, невразумительный ответ: "Надобно, чтобы вы туда ехали; нельзя иначе".
      "Видя, что разумный довод у варваров места не имеет, пришлось нам готовиться", - пишет Немоевский, опять не догадываясь, как опасны Шуйскому стадницкие и мнишки, в любую минуту готовые поддержать любого Дмитрия ради собственной наживы.
      Начались для Немоевского несчастные дни страданий, лишений, бесправия, унижений...
      14 августа 1606 года их группу в 130 человек с таким же количеством стрелецкой охраны под начальством старших и младших приставов и двух сотников отправили к месту ссылки - в Ростов.
      Ехали по Троицкой дороге, останавливались вдали от селений, ночевали под открытым небом.
      Есть два варианта рукописей, где упоминается Троице-Сергиев монастырь. Во Львовской рукописи написано следующее:
      "Дня XVI-го августа. Ехали около монастыря св. Троицы, который - первый в этом цесарстве. Хорошо отстроен, несколько десятков черных изб или клетей, пространство около каменной церкви (на ней позолоченный купол, а в ней лежит чудотворец Сергий (Sergij) обведено стеною: в 12 милях от города Москвы".

Троице-Сергиев монастырь.
Фрагмент гравюры И.Ф.Зубова. Начало XVIII


      Полнее, с упоминанием богатств монастыря, говорится в Виленской рукописи:
      "Дня XV-го августа.
      В этот день мы сделали 3 мили от паствы, ночевали под Душеневым селом, где третий царский дворец.
      В этих дворцах цари обыкновенно имеют свои стоянки, когда ездят в монастырь св. Троицы отправлять богомолье.
      Дня XVI августа.
      Минули монастырь св. Троицы, миль 12 от Москвы, где кремль, окруженный стеною, на немалом пространстве: в нем церкви, построенные во славу св. Троицы от прошлых царей: здесь же, по их словам, лежит их великий чудотворец, по имени преподобный Сергий (Sierhiej), лет 100 и больше. Он же и монастырь основал, будучи монахом. Говорят, что этот монастырь - казна этого царства, т. е. богатый деньгами сундук. На расстоянии около 2 миль от этого монастыря мы пасли под деревней Святковой (Сватково, - Ю.П.). Ночевали на лугах под селом Дубенским, около 3 миль".
      В Ростове их встретила тюрьма и позорное для них попрание их рыцарской чести, внешними атрибутами которой, несомненно, являлись конь и оружие.
      Лошадей у них отобрали хитростью - запретили крестьянам продавать полякам овес и сено. "Этот глупый и трусливый народ опасался, чтобы мы, имея лошадей, не ушли, хотя до границы было более чем 100 миль", - возмущается Немоевский, надеясь, что хоть оружие оставят. Но, как ни протестовали поляки против изъятия у них оружия, сколько ни писали прошений государю с заверением, что оружием они никому не вредят и держат его "в тишине", пришлось им что похуже сдать, а получше они "попрятали по сундукам и чемоданам", а приставам, схитрив, сказали, что остальное у них отобрали еще в Москве, а некоторые продали его "на припасы". "Легко поверила, - радуется Станислав, - этому сволочь", которая, по его наблюдениям, носит оружие только во время войны, да и оружие это нельзя и назвать оным - дубье и примитивные луки-самострелы.
      Жили поляки в Ростове скученно (на 60 человек всего три избы), дров хватало лишь на три дня, пища скуднейшая... Выпросили у царя разрешение продавать свое платье, добились права гулять по городу. Но, как ни умоляли царя прислать к ним ксендза, их неоднократная просьба осталась без ответа.
      Народ недолюбливал их, оскорблял, ершился перед ними. Однажды на улице пьяный сотник приказал им сгинуть с глаз долой; урезонить было невозможно; завязалась драка, набежали крестьяне с топорами и дубинками, ударили в колокола, в набат; донесли царю, что "Литва дурит; имеет массу самопалов и иного оружия". Наутро, правда, протрезвевший сотник извинился.
      У Немоевского было предостаточно времени, чтобы осмотреть Ростов и понаблюдать за бытом и нравами жителей.
      Хотя в городе и находился "после московского патриарха первый среди духовенства" митрополит и высилось 70 церквей, он не заметил прогрессивного влияния русской религии на сознание народа. Наоборот, ему стало ясно, что церковь даже культивирует невежество, особенно по отношению к женщине - главнейший признак культуры общества. Оказывается, на Руси, если "женщина родит в доме, то говорят, что этим и дом и все живущие в нем опоганились, и сейчас же приходит священник - примирить их с церковью", а через три дня роженица с младенцем должна идти в баню, чтобы смыть с себя грех и скверну. "Таких и иных заблуждений масса у этих глупцов и выродков давней святой греческой церкви", - посчитал Немоевский, прибавив к этому и предосудительное поведение священников, и полуязыческие свадебные обряды, заявив, что русские "и святую веру и церковные обряды обратили в суеверие", а католическую церковь предают наибольшему проклятию.
      Видели поляки, как 1-го сентября окольными путями мимо Ростова везли Марину Мнишек в Ярославль. Видеться и говорить с ней им не разрешали, "только влезши на дома, мы издалека махали друг другу шапками, через трубача давши о себе знать".
      Никто не смог, да и не хотел объяснить им, что выслали Марину из Москвы из опасения ее возможной связи с Лжедмитрием II, явные успехи которого пугали Шуйского.
      По той же причине перебросили от греха подальше на Белоозеро и наших ростовских пленников, под предлогом иссякшего провианта.
      В путевых заметках этих дней у Немоевского появляется не свойственный ему ранее интерес к обороноспособности России и состоянию духа ее воинов. Он описывает города, их укрепления, количество стрельцов, ночные дозоры, сборы на войну, собираемые царем доходы с городов, царские расходы, иностранные поставки пороха и селитры, приемы боя. "Сражение у них идет также татарским приемом: или гонятся, если кто пред ними уходит, или уходят, стреляя из луков". Пехота идет "за конницей с бердышами или с дубинками, вбивши на конец ее какое-либо острие или гвоздь", "лошади у всех негодные", ибо кормят чем попало.
      Моральный дух всех видов ратников убит вынужденным послушанием - иначе или вечная ссылка, или смерть от кнута или от врага. Даже бояр секут и сажают в тюрьмы. За преступление царь "ладонью бьет его в губу с обеих сторон", после чего дьяк выщипывает "у него пальцами бороду", а иногда, рассердившись, царь бьет думного боярина палицей или посохом и по лбу, и по спине. При этом надо не только не возмущаться, не только терпеть побои, но еще и сострадать истязателю обязательными сочувственными словами:
      "Царь-государь, великий князь, пожалей своих ручек, которые ты утомишь, расправляясь со мной, холопом твоим, имей уважение к самому себе".
      Царь же батюшка потом самодовольно заметит: "Мы, монархи, божьи ключники: что Господь Бог положит нам на сердце, то и должно быть, хотя бы кто и виновен не был". Вообще, говорит Станислав, "свобод никаких ... да и не знают, что это такое". Не только не знают, но и с пеной у рта оправдывают свою несвободу "большой заслугой на небе", за что неистово молятся на все церкви и на иконы в домах. Немоевский понял также, что набожность эта держится тоже на незнании, ибо "никому не дозволено читать книги и иметь их в дому, кроме псалтири и гомолий св. Иоанна Златоустого, иначе был бы в подозрении, что желает быть мудрее самого великого князя", который "знает и понимает все".
      С нескрываемой брезгливостью пишет он о пристрастии русских к водке, о том, что ею "уже слишком обжираются не только мужчины, но и женщины", о том, что "покроев платьев не изобретают: какое платье приняли от татар, того и держатся, разве что теперь взяли от "наших" высокие воротники, которые пришивают себе к кафтанам и столь высокие, что почти на уровне со лбом", что женщины носят серьги, "по три на ухе и до самого пояса", что "все белятся и румянятся, но что удивительнее - глаза, зрачки чернят, природные брови сбривают и лепят другие, повыше". Во всем бездумное наивное подражание с неизбежным перебором, "с бездной вкуса", как говорил Н.В. Гоголь.
      На свадьбах нет музыки, нет танцев - "одно только пьянство"; невесте завязывают лицо "китайкой, а наутро отправляют обоих в баню, где они только впервые достаточно знакомятся друг с другом"; детей грудью не кормят: отрезают у телушки сосец, привязывают к рожку и наливают в него коровьего молока. "Так ребенок выкармливается на скотской пище, а потому обыкновенно и скотская острота ума".
      "Эти обычаи, как и приемы войны, они переняли, - пишет Немоевский, - от татар, своих владык, в неволе у которых они были более 400 лет и из которой выбился лишь сто лет назад Дмитриев прадед, Иван Васильевич, человек возвышенного духа", не вынесший приказаний царя заволжских татар и власти их над Русью.
      Долгое время природная спесь поляков держала их на голову выше "грубого и вонючего народа". Когда же их привезли, "притащили", на Белоозеро, городишко жалкий и убогий, славящийся своей бедностью, когда им на треть убавили съестных припасов, потому что якобы расстрига поиздержал казну и "большой расход идет на кормы Литве", когда на их слезные челобитные царю с отчаянными подписями "милосердный царь-государь, пожалуй нас, смилуйся", "не допусти умереть с голоду", "нуждающиеся, обиженные, голодные и нагие польские люди, которые сосланы на Белоозеро", ответом было или бездушное молчание, или ужесточение мытарств, или жалкое послабление, поляки пали духом. Нравственное разложение: своеволие, предательство, наговоры друг на друга, "картежничество, повальное пьянство", ссоры, поединки со смертельным исходом, кражи, "гнусный блуд, прелюбодеяния", "страшный разврат" - обуяло некогда высокомерных соотечественников Немоевского. Наиболее стойкие разработали жесткие законы поведения и потребовали неукоснительного их исполнения. Некоторые остепенились - умен поляк после беды.
      8 октября 1607 года узнали о приезде польских послов в Москву. Посольство долгое время держали в Смоленске, потому что царь в это время воевал с Лжедмитрием. 17 октября, как им передали, царь "вернулся от полков ... и пошел на богомолье в Троицкий монастырь. Воротившись оттуда, он даст слушанье вашему послу, которому также приказано тронуться из Смоленска в Москву". Обрадовались, да напрасно: до февраля не было никаких известий.
      8 февраля 1608 года дошла весть, что воеводу Юрия Мнишека велено доставить в Москву. Поползли слухи о скором освобождении...
      Прошла зима. 27 мая исполнилась двухлетняя годовщина их плена. Наконец 7 июня 1608 года пришел долгожданный указ.
      На обратном пути ехали мимо Кирилло-Белозерского монастыря, "второго во всей земле". "Когда мы их (монахов) спрашивали, кто основатель их ордена и кого они считают своим патроном, то не умели ничего сказать, кроме одного, что у нас лежит Кирилло-чудотворец, а у Троицы - Сергий, но чуточку более умные говорили, что св. Василий был также чернец", - записал Немоевский, дав попутно сведения о доходах, укреплениях монастыря и о количестве выставляемого им войска. Доходы этого монастыря вдвое меньше, чем у Троицкого (5000 золотых) - 2500 золотых; Троице-Сергиев монастырь вдвое больше высылает людей на войну: Кирилло-Белозерский выставляет "100 конных и 300 пеших, для поправления дорог и провода орудий, которые все у них тянутся людьми"; и денег Троицкий монастырь дает великому князю тоже вдвое больше. Послушание 150-ти монахов чисто внешнее: выйдя за стены монастыря, чернецы распутничают, "нализываются без памяти горелкой, так что по городу развозят их на повозках".
      В Вологде поляков задержали и отвезли в глушь - Лжедмитрий II осадил Москву и великого князя. Там 10 августа узнали, что подписан с Польшей мир на четыре года без месяца и что 8-го октября все поляки должны быть освобождены.
      11 августа снова двинулись в путь. Проехали Ростов. В Переславле их отряд 21 августа отправили не по "столбовому пути", то есть через Троице-Сергиев монастырь, а "в сторону на 8 миль для безопасного переезда от "воров", которые-де уже около 3 месяцев лежат под Москвой: но, как мы узнали, - замечает Станислав, - от других, за тем, чтобы мы не повстречались с орудиями и людьми, которые шли с князем Михаилом Скопиным-Шуйским к Новгороду Великому защищать его от "воров". Однако мы встретили жалкий сброд с 200 коней и с разным оружием - с луками, дрянными ружьями, рогатинами; а много было и таких, что не имели сабель; пропустили мимо себя и пехоту из костромской волости, также в 200 человек, которую ставили на войско: крестьяне оборванные, в лаптях; даже не имели жалкого топора, кроме палок с гвоздем на конце: последние скорей походили на дорожные посохи, чем на пики или дротики". (Трудно, наверное, было Немоевскому понять, как этот "жалкий сброд" всего через месяц будет сдерживать натиск войск Сапеги на Троице-Сергиев монастырь, выдержит 16-месячную осаду и отбросит блестящие войска поляков от "богатого деньгами сундука", - Ю.П.).
      В конце сентября 1608 года Немоевский со своими товарищами выехал на родину, предварительно письменно заверив царя в том, что ни к какому войску ни он, ни его друзья примыкать не будут.
      Вернувшись домой, Станислав Немоевский женился, занял пост осецкого старосты, позже стал членом комиссии по урегулированию пограничных споров Польши с Поморским княжеством. На варшавском сейме 1613 года его избрали комиссаром особой комиссии. До конца дней своих он был на виду и в почете.
      Как поступил Немоевский со своими "Записками" - об этом сведений нет. В России "Записки Станислава Немоевского" стали известны лишь в 1907 году. Под редакцией профессора Новороссийского университета А.А. Кочубинского был сделан перевод с польского, основой для которого послужили два списка с рукописи Немоевского, один из них - копия XVIII века. Подлинник утерян.