Петр Петрей

( 1570 - 1622 )
      В 12 милях от Москвы находится прекрасный и славный мужской монастырь, построенный из кирпича и называемый Троица: он имеет большие богатства и доходы и может ежегодно продовольствовать пищею и питьем 400 монахов с их прислугою и челядью.
Петр Петрей

      Автор "Московской хроники.1584-1613" Конрад Буссов, так и не увидевший свою книгу напечатанной при жизни, не мог предположить, что в 1617 году его труд выйдет под именем Мартина Бэра и что в 1615 году его книгой воспользуется, издаст под своим именем и назовет Буссова изменником шведской короне его близкий знакомый по службе в Москве шведский дипломат Петр Петрей.
      В молодости Петрей де Ерлезунда из семьи почтенного шведского дворянина, ректора соборной школы, а затем и епископа, после окончания Высшей школы короля Юхана III и недолгой, успешной учебы в Магдебургском университете (он был оттуда исключен в 1593 году за разгульное поведение и за то, что, растранжирив деньги, оказался в долговой яме) поступил в канцелярию герцога Карла Финляндского, будущего короля Швеции, и в 1601 году послан в Россию для сбора нужных Швеции сведений об этой стране.
      Пробыв в России около четырех лет, он по возвращении на основе своих донесений и сведений, полученных от знакомых Исаака Массы, Максима Бэра, Конрада Буссова и др., живших тогда в Москве, опубликовал в 1608 году "Достоверную и правдивую реляцию" о России вплоть до Василия Шуйского.
      Усердие его король заметил и поручил ему в 1607 и 1608 годах вести переговоры с Василием Шуйским о военном союзе и о шведской помощи России в борьбе с поляками. Договор был подписан, отряд шведов во главе с Яковом Делагарди прибыл в Московию, и вместе с отрядом пришел Петрей и пробыл в России с 1609 по 1610 г.
      Поскольку за просто так Запад (да и не только Запад) никогда еще помощи не оказывал и Швеция намеревалась поживиться на русской Смуте, Петрею вновь пришлось приезжать в Россию в 1612 и в 1613 годах. Поручалось ему также собирать сведения и о Польше, так, на всякий случай.
      В 1615 году накопленный огромный материал о России оформился в книгу: "История о великом княжестве Московском, происхождении великих князей, недавних смутах, произведенных там тремя Лжедмитриями, и о московских законах, нравах, правлении, вере и обрядах, которую собрал, описал и обнародовал П. Петрей де Ерлезунда в Лейпциге 1620 года". В России книга Петрея отдельным изданием вышла почти с двухсотпятидесятилетним опозданием - в 1867 году и вторично в 1997. (Изд. "РИТА-ПРИНТ",Москва).
      В посвящении своим патронам Петрей указывает на исключительную важность своего труда, потому что сами русские не пишут о себе и потому что немногим из иностранцев удалось прожить, как ему, в России 4 года ("ни одному чужеземцу (кроме послов) не дозволяется ездить в эту страну и путешествовать по ней, как водится в других краях: попавший туда должен был оставаться навсегда в тамошней службе; если же бы ему захотелось выехать из нее, его наказывали ужаснее убийцы, разбойника и преступника против величества. (Петрей основывает это убеждение на действительном факте, когда шведское посольство в 1569 году долго держали в темнице и морили голодом, - Ю.П.). Оттого-то эта страна большей частью и неизвестна, что сами жители ее невежественный, грубый и варварский народ, иностранным языкам не учатся, а только свой считают первым и самым приятным в свете и никого не допускают любопытствовать о своих делах и поступках".
      "Я положил себе, - уверяет Петрей, - вносить в эту летопись только то, что видел своими глазами, убедился в его справедливости, узнал по собственному опыту, а частью услышал и сведал от достойных вероятия людей".
      Собственный авторский взгляд Петрея, как бы ни обвиняли его в плагиате многие исследователи, заметен с первых строк. Кратко, по-деловому он изложил географическое положение России, упомянул ее первую столицу Киев и с нескрываемой симпатией описал нынешнюю столицу Москву, основанную Даниилом Михайловичем на месте простой деревни семейства Тахмаковых и получившую свое имя от названия реки.
      Кремль, "четвероугольная крепость", хорошо укреплен и вооружен, внутри дворцы царя и патриарха, "красиво и искусно" выстроены церкви, в глубоком вырытом для защиты рву - доступный для обозрения зверинец, на широкой площади - вылитый еще при Годунове огромный колокол в 336 центнеров весом (так у автора - Ю.П.), в который звонят только по большим праздникам и в дни приезда послов.
      Три части города - Китай-город, Большой город или Скородом, Стрелецкий город или Горбат - обнесены каменными или деревянными стенами. На торговых площадях обилие товаров и ремесленных лавок. В праздники 4500 церквей, в каждой из которых от 6 до 12 колоколов, так трезвонят, "что никак нельзя расслышать друг друга".
      В городе обширные луга, увеселительные и плодовые сады, высокие, пышные хоромы знати, курные избы бедняков, те и другие покрыты берестой и сосновой корой, "большие и широкие улицы", по которым в слякоть и грязь ходят по деревянным настилам и обязательно в сапогах.

Вид на Кремль и Китай-город. Литография Леметра
по рисунку А.Кадоля. 1825 г.


      Из ближайших к Москве селений Петрей отметил Немецкую слободу в Красном селе на реке Яузе и "прекрасный и славный мужской монастырь, построенный из кирпича и называемый Троица: он имеет большие богатства и доходы и может ежегодно продовольствовать пищею и питьем 400 монахов с их прислугою и челядью. Два раза в год ездит в этот монастырь на богомолье великий князь со всеми своими придворными: в первый раз на воскресенье св. Троицы, в другой на Михайлов день: подъехав на полмили к монастырю, он выходит из коляски и идет со всею придворною челядью пешком до монастыря, в том мнении, что творит тем большую службу святому человеку, Сергию, чтобы он тем лучше и охотнее хранил его во всякой нужде, соблюдал от всякой беды и напасти, помогал ему счастливо царствовать и даровал долгую жизнь.
      От этого Сергия монастырь получил и свое название, хотя он называется также и монастырем св. Троицы (...).
      Русские говорят об этом Сергии, что он был высокий и видный мужчина, вел себя смело и богатырски на войне, творил много чудес, знамений и лежит еще свежий и нетленный, как будто только вчера или третьего дня скончался, исцелял множество хромых и слепых, которые посещали его и прикасались к его телу. (Эта фраза очень похожа на рассказ Конрада Буссова о перенесении мощей царевича Дмитрия из Углича в Москву, - Ю.П.). Потому-то и бывает там большое стечение народа со всей земли, как бывало в старину в Иерусалиме, да ныне бывает у папистов (...).
      Всякий раз, как приезжает туда великий князь и во всю его бытность там, монастырь должен снабжать его, со всеми придворными, кушаньем и напитками, а лошадей кормить овсом и сеном: монастырю легко это делать, потому что великие князья, также знатнейшие бояре и дворяне страны, жертвуют или завещают ему при своей кончине много поместьев и крестьян, чтобы они оставались за ним на вечные времена; поэтому-то монахи могут иметь изобильное содержание, но зато не должны забывать молиться о душах завещателей и читать за них "Отче наш". (Упоминая Калугу, Петрей написал, что этот "богато населенный простым народом и ремесленниками" деревянный город "исправляет свои повинности в пользу монахов Троицкого монастыря в 36 милях от Москвы, где погребен св. Сергий",. - Ю.П.), Все проезжающие мимо монастыря - богатые ли они или бедные. знатные или простого звания, горожане или крестьяне, дворяне или рабы - делают святому подаяние, каждый по своим средствам, чтобы не случилось с ними какого несчастья в дороге.
      Польский полковник Ян Сапега осаждал этот монастырь с несколькими тысячами человек и ничего не мог сделать, а наконец был прогнан оттуда войском шведского короля". (Петрей и освобождение Москвы от войск Лжедмитирия II приписывает только "знаменитому и благородному господину Якову Де ла Гарди", с победным триумфом вошедшему в столицу и встреченному "с большими почестями и уважением" великим князем и его подданными, - Ю.П.).
      Надо отдать должное обстоятельности сведений Петрея о сложной обстановке в Русском государстве тех лет, о принимаемых в спешке мерах по его спасению, о разладе и явной вражде среди вершителей будущего России, каждый из которых действовал по своему разумению и тем самым усугублял и без того безвыходное положение.
      Не видя поддержки русских, Делагарди отошел с войском к Финской границе, а поляки снова заняли Москву. В этом просчете посчитали виновным Шуйского и с позором сместили с трона. Зачинщики и исполнители этой акции, Ляпунов, Молчанов и Ржевский, спешно собрали представителей всех сословий, чтобы выбрать нового главу государства, и все спорили до хрипоты до тех пор, пока не услышали здравую мысль одного из мудрецов, сказавшего, что в сей момент "нет никого, кто бы мог похвастаться, что он способнее других; все они одного поля ягода, все равны между собою саном, родом и мужеством; если выберем себе в великие князья кого-нибудь из них, его тотчас же невзлюбят другие, станут ненавидеть и тайно гнать. Никто не станет слушаться своего ровни и быть у него в подчинении, не то что уступать ему и сгибаться перед ним.
      А потому и подумаем, не будет ли полезнее и благотворнее для всего отечества выбрать неизвестного нам иноземного государя, который, как высокородный князь по отцу и по матери и не имеет себе равного в нашей земле, тому по праву мы всегда будем покорны".
      И предложили (к великой досаде Петрея, Делагарди и шведского короля, не без тайных надежд на российский престол оказывавшие помощь России) "сына польского короля, князя Владислава", сходного русским и по языку, и по нравам, и по обычаям.
      Срочно было заключено перемирие с поляками, к Сигизмунду отправили послов, получили от него добро, и начались по этому делу переговоры. Лжедмитрий после успешных наскоков на Москву был убит татарами; поляки и немцы расхозяйничались в Москве; москвичи и калужане Христом богом просили освободить их от "польских еретиков и нехристей", показывая впрочем внешнее согласие с царем-поляком. Поляки, понимая, что "русским много верить нельзя", расставили крепкие караулы, запретили москвичам носить оружие, обыскивали всех въезжавших в город и уверяли жителей, что все это ради их же блага.
      Как ни вразумлял пан Жолкевский москвичей, ненависть к "паршивым" полякам нарастала день ото дня и закончилась страшным побоищем, в котором отчаянное возмущение русских было подавлено, а город "разорен и разрушен до основания малым отрядом из 800 немецких солдат и 5000 поляков".
      Оставшиеся в живых москвичи попрятались по подвалам, а доблестные воины королевича Владислава, ослепленные дармовыми богатствами, потеряв всякий стыд, ударились в разгул, мародерство и безудержное обогащение.
      Тогда Захарий Ляпунов собрал войско и освободил город. "Некоторые города и области", не веря Москве, выбрали себе другого великого князя - малолетнего сына Лжедмитрия I, опекуном которого при Марине Мнишек был авантюрист Иван Заруцкий, и даже хотели и всю страну под его власть привести и сместить избранного недавно в цари Михаила Федоровича Романова.
      Петр Петрей, изложив страшную историю Смутного времени и доведя ее до воцарения династии Романовых, перешел к главной своей цели: дать шведскому правительству сведения о всех русских городах и весях, о их богатствах, укреплениях и ремеслах.
      Соседний с Сергиевым Посадом город Дмитров Петрей назвал крепостью, где у великого князя имелась "кладовая для съестного". Эту крепость в 1610 году освободил от поляков шведский отряд Делагарди. Из Дмитрова бежала в мужском платье в Калугу к "своему мошенническому государю" Лжедмитрию Марина Мнишек.
      Александровская слобода - красивый маленький город и крепость, построенный и укрепленный "жестоким" великим князем Иваном Васильевичем. Из пяти "прекрасных кирпичных церквей" самой нарядной выглядит самая главная - "в память Девы Марии: камни ее расписаны разными красками так, что один черный, другой белый и посеребренный, третий желтый и позолоченный; на каждом нарисован крест: все это представляет красивый вид для проезжающих мимо дорожных людей".
      В слободе Иван Грозный по три раза на день ходил на службу, жил как монах или отшельник, одевался в монашеское платье и заставлял поступать так же своих подчиненных бояр и дворян. "Там находил он свое лучшее развлечение и удовольствие и бывал чаще, нежели в Москве".
      В увеселения Грозного входила и охота, потому что места в окрестностях слободы способствовали этому. В городе поблизости от дворца Грозного жили знатные бояре и придворные, далее - думные бояре и чиновники, напротив них - телохранители. Для купцов и прочего люда также были отведены определенные места. Без ведома царя никто в город не входил и не выходил, для чего в полумили от города был поставлен "крепкий караул". "Этот-то самый город Яков Де ла Гарди привел в покорность великому князю" (Василию Шуйскому, - Ю.П.), - с гордостью пишет швед Петр Петрей.
      У глубокого рыбного озера расположен город Переславль. «А при городе, с одной стороны, протекают три речки, между ними самая важная Нерль, впадающая в Волгу за городом Угличем и выходящая из другого озера, не в дальнем оттуда расстоянии. И из этого города благородный граф Де ла Гарди выгнал поляков и рассеял их, а город опять покорил Москве".
      Ростов, крепость и город на "изобильном рыбою озере", в былые времена был княжеством с собственными князьями и государями. "Но дед тирана всех подчинил себе и завоевал княжество". Теперь там живет митрополит, "по званию и сану равный митрополиту Великого Новгорода".
      Подобные характеристики дал Петрей и Суздалю, и Угличу, и Ярославлю, и Костроме, как и всем городам России.
      Петрей, может быть, первый из иностранцев, оставил потомкам подробнейшие сведения о народностях, населяющих Россию, например, об обычаях, нравах, одежде и быте татар, ставших подвластными великому московскому князю после кровопролитного сражения за Казань 9 июля 1552 года.
      О русской нации у Петрея сложилось мнение нисколько не лучшее, чем о татарах: "Их жестокость, гнусная жизнь, варварская и немилосердная природа достаточно известны многим, бывшим в земле их": они отвратительны в нравах и обрядах, "грубы и невежественны", "грязны и бесстыдны", хвастливы и развратны.
      Такими не лестными для нас словами закончил первую часть своей книги Петрей.
      Вторая часть - это возвращение к истокам русской государственности, к событиям давним и нынешним. Описание, по заверениям Петрея, "подлинное и подробное".
      Подробно изложены все гипотезы о возникновении русской нации, о происхождении названия страны России, о призвании русскими варягов, которые, по рассуждению Петрея, "пришли из Шведского государства" по просьбе русских с единственной целью - помочь русским своею властью искоренить кровавые ссоры за главенство между их "собственными правителями". (Врожденную неспособность русских подчиняться своим сородичам и стремление поискать хозяина на стороне Петрей воочию увидел в России как непреложный факт в годы Смуты).
      Так же досконально и живо Петрей рассказал о преемниках братьев-варягов - о всех следующих друг за другом русских князьях, о их вражде между собой и примирении, о победах и поражениях.
      В ходе рассказа Петрей упоминает Троице-Сергиев монастырь в связи с судьбой Василия II Васильевича Темного. Стремясь усилить свою власть и подчинить себе другие удельные княжества, Василий II тем самым разгневал князей Андрея и Дмитрия, сыновей умершего московского князя Григория: "Они осадили Москву и прогнали Василия в Троицкий монастырь, где он укрылся и заперся, велел также поставить кругом себя крепкую стражу, чтобы враги не напали и не захватили его врасплох.
      Братья, узнав о том, придумали другую уловку и хитрость: они послали в монастырь несколько сот телег с сеном, соломой и другим легким товаром, под которым спрятаны были воины. Когда извозчики рано утром приехали к воротам, начальник стражи впустил их, не подозревая ничего худого. Тогда тотчас же выпрыгнули спрятанные воины, перебили сторожей, взяли в плен великого князя Василия, выкололи ему оба глаза и отвезли с женою и детьми в Углич.
      Чины государства озлобились за это на братьев и прогнали их в Великий Новгород. Василия же опять посадили на княжение и привели его в Москву, где он спокойно княжил до своей кончины".
      Впервые в иностранной литературе о России Петрей назвал предлог, послуживший началу Ливонской войны.
      Иван Васильевич Грозный (о его сметливости, уме и цепкой памяти, о его самодурстве, кровожадности и непредсказуемости Петрей, как никто другой, не поскупился исписать десятки страниц) выдал свою дочь Елену "замуж за литовского князя, Александра, бывшего польским королем по смерти своего брата, Альберта. Благодаря тому установился крепкий союз между обеими сторонами, заключен был дружеский мир; согласие и тишина водворились между ними: только это продолжалось недолго"...
      Еще на свадьбе Александр пообещал своей молодой жене выстроить в Вильне православную церковь, чтобы Елена могла совершать богослужение по русским канонам. Шли годы, а церкви так и не было. Царь счел себя поначалу оскорбленным, пошел на своего зятя "с тремя большими, хорошо вооруженными войсками" и победил... Кровопролитная Ливонская война продолжалась 25 лет и закончилась позором: для Грозного. "Войско его было разбито и рассеяно, города срыты, земля разорена, от страха и нужды он должен был примириться, заключить договор с польским королем и уступить ему все города и местечки, занятые им в Ливонии (...). Все это устроил папский легат Антоний Поссевин, уполномоченный при этих переговорах: он склонил обе стороны заключить и установить 10-летнее перемирие; это было в 1582 году, 12 января".
      А Грозный затосковал, теперь он "вел жалкую жизнь, лежал в беспамятстве, не ел и не пил, несколько дней даже не говорил ни одного слова, точно немой; когда же приходил немного в себя... в это время жалобным голосом он звал к себе убитого им сына Ивана" (как выразился Петрей, он "подал ему знак молчания палкой в висок", - Ю.П.), а почувствовав себя чуть лучше, пошел к жене своего сына Федора Ирине: "ему пришла охота изнасиловать ее и сделать с нею прелюбодеяние"... Когда он испустил дух, "волдыри, шишки и нарывы прорвались, гной и мокрота обдали всю комнату страшно отвратительным запахом... это случилось в 1584 году, 28 марта, на 56-м, с семью месяцами, году его жизни". Петрей пишет еще, что сразу после смерти "тело его пропало и никто с тех пор не видал и не находил его", хотя официально заявлено, что он похоронен рядом с предками в церкви св. Михаила.
      Его наследник, "от природы простоватый и тупоумный" царь Федор, передоверил власть своему шурину Борису Годунову, "потому что это был сметливый, благоразумный и осторожный боярин, но чрезвычайно лукавый, плутоватый и обманчивый, то есть настоящий русский, и виновник падения и гибели русских".
      К известным уже и воспроизведенным в книге сведениям об ухищрениях, к которым прибегал Годунов в стремлении занять престол (даже в смерти царя Федора повинен), Петрей добавил еще одно: Годунов в сговоре с патриархом сумел расстроить намечавшийся из-за бесплодия царицы Ирины вторичный брак царя Федора и сослать выбранную невесту в монастырь. И об убийстве Годуновым царевича Дмитрия у Петрея есть своя версия. В Угличе царевича выманили ночью из постели специально устроенным во дворце пожаром, зная его страсть любоваться горящими зданиями. "Когда он встал с постели и сошел из дворца по лестнице, четыре вероломных дворянина напали на него, закололи его длинными отравленными ножами и побежали в Москву к Борису, думая получить от него большие милости и подарки за свою верную службу". Борис же умертвил свидетелей-исполнителей, в Москве учинил отвлекающий от своего преступления пожар и стал притворяться, "что смерть молодого князя глубоко трогает его, плакал и рыдал перед народом, а сердце прыгало у него от радости и удовольствия".
      О всех приписываемых Борису прегрешениях на пути к престолу рассказал Петрей, но не только. Годунов, по его мнению, "делал все, что могло служить к общей пользе и благоденствию страны". Он поклялся не проливать в течение пяти лет ничьей крови, он переломил сопротивление духовенства, не желавшего посылать юношей на учебу за границу, и отправил учиться 18 мальчиков, он "позволил свободно ездить в его землю и выезжать из нее для торговли пленным ливонским купцам", он построил крепкие стены вкруг городов, возвел крепости на границе с крымскими татарами, он хотел уладить миром сложные отношения с опасным соседом Швецией, для чего пригласил в Россию Густава, сына короля Швеции, и предложил ему руку дочери и помощь в овладении шведской короной. Правда, за строптивость принцу выделили лишь Углицкое княжество, а при Шуйском его перевели в город Кашин, где он в 1607 году и был похоронен.
      "Не склонив никакими средствами Густава к войне с его отечеством, великий князь Борис Годунов сговорился с несколькими иностранцами, в числе которых главным коноводом был Конрад Буссов (Ох, эта ничтожная черта делать карьеру за счет ближнего! - Ю.П.), чтобы хитростью и обманом привести город Нарву из-под власти шведской короны во власть Москвы". Поскольку этот замысел Годунова не осуществился, упорный Борис предложил в 1602 году руку своей дочери Аксиньи (Ксении - Ю.П.) теперь уже брату шведского короля Гансу, но и этот план рухнул: через шесть недель после торжественного въезда его в Россию (Петрей блестяще описал оказанные ему почести) Ганс скончался.
      Страшный голод 1601-1603 годов (Петрей пишет: "Я видел в Москве, как одна бедная изнуренная женщина шла по улице со своим ребенком на руках, схватила его на ходу кулаками и от сильного голода со злобой откусила два куска от руки младенца и ела их, сидя на улице".), унес в Москве до 500000 жизней, несмотря на предпринятые Борисом меры по обеспечению населения деньгами и обедами для бедных. "За этою бедою последовала вскоре другая, чума, которая свирепствовала и пожирала людей не менее дороговизны". За ней третья беда - появление Лжедмитрия и его победоносное продвижение к столице, свидетелем чему был сам Петрей и о чем он со знанием дела объективно написал.
      От свалившихся невзгод Борис Годунов, "свежий и здоровый" утром 13 апреля 1605 года, к вечеру скончался "после достойного 8-летнего царствования с пользой для простого народа и ко благу всей страны. Некоторые полагают, что он в таком сомнении и неудовольствии сам принял яд или отравлен был другими".
      И опять на Руси пошла борьба за власть, и хоть бы один человек вспомнил, "сколько добра сделано было Борисом стране, как правил он ею, благодаря своему высокому уму". Удавили сына и жену Годунова (Петрей сам видел следы веревки на их шеях), выкинули из Кремля на запустевшее кладбище гроб с телом Бориса и с детской радостью присягнули Самозванцу. Даже природа предвещала новую беду: в час въезда Лжедмитрия в Москву 15 июля 1605 года "поднялся такой сильный вихрь, что в одну минуту ронял и коня и всадника; он поднял на народ такую пыль и песок, что нельзя было открыть глаз".
      Рассказывая уже известное русскому читателю по другим источникам о Лжедмитрии I, Петрей отметил, что тот, поклявшись "до последних сил...покровительствовать папистской вере и распространять ее", принял в Москве племянника папского легата в Польше "с четырьмя другими иезуитами для умножения шайки".
      За козни Шуйского против своей особы Лжедмитрий приговорил его к отсекновению головы, но за несколько минут до казни помиловал Шуйского, веря, что этим он навсегда покончит с недовольными.
      Коронованную и обвенчанную с Дмитрием Марину Мнишек, сообщает еще одну подробность Петрей, посадили "на стул из чистого золота, сплошь выложенный драгоценными каменьями, 600 алмазов, 600 рубинов, 600 сапфиров, 600 смарагдов и 600 бирюзовых камней(...). Этот стул или кресла прислал, как самый почетный подарок, царь персидский тирану Ивану Васильевичу".
      Марина лишь на время венчания оделась в русское платье, чтобы угодить думным боярам, а наутро восторжествовали польские порядки: "Поляки напивались до бесчувствия(...), рубили, били, силою брали жен и дочерей у дворян из колясок, насиловали их, делали много порочных и срамных дел".
      Наконец-то русские прозрели, и их недовольству против "еретиков" не было предела. Под тысячный звон колоколов народ ринулся к Кремлю, ворвался в покои Лжедмитрия, Михайло Игнатьевич Татищев набросился на защитника Дмитрия Петра Басманова со словами: "Выблядыш, что ты говоришь? Целуй свою мать и своего великого князя!" - и нанес ему смертельный удар прямо в сердце. Лжедмитрий яростно рубил палашом направо и налево, отступил в дальнюю комнату, затем "бросил свой палаш, рвал на себе волосы и, не сказав ни слова, выпрыгнул в окно на то место, где стояли на страже стрельцы, надеясь найти у них защиту и помощь или же спастись бегством". Ни помощи, ни защиты он не получил, бежать с вывихнутой ногой не мог; народ издевался над ним, "драл его за уши", бил по щекам; один купец "всадил ему пулю в сердце"; к бездыханному телу незадачливого царя, "к детородным частям Дмитрия", привязали шнурком ногу Басманова, выволокли их на площадь и водрузили обоих на стол.
      Люди потешались над ним трое суток, а потом похороненное на захудалом кладбище тело чертовским образом несколько раз снова оказывалось вырытым, пока наконец его не сожгли и не рассеяли пепел по воздуху.
      В царских покоях расхрабрившиеся московиты вдоволь поиздевались над польскими дамами (красок Петрей не пожалел!), проворонили в азарте Марину (она спряталась в юбках престарелой гофмейстерины), били почем зря по всей Москве поляков с криками "Руби, руби польских выблядков!" и, насытившись местью и награбленным богатством, начали хвастаться:
      "Наш московский народ великий и сильный, всему свету не одолеть его. Кто сосчитает наш народ? Все должны молчать перед нами, кланяться и валяться в ногах у нас".
      Пожалуй, Петрею, как никому другому, удалось ярче всех передать жестокую стихийность этого мятежа и все связанные с ним последующие события. В мельчайших деталях передан торг русских с Мариной Мнишек и ее отцом и обмен взаимными упреками, их пленение и высылка в дальние города, блестяще сделан анализ появления в России целой череды самозванцев Дмитриев, рассказано со знанием дела, не без заимствования у Буссова, о попытках новоизбранного царя Василия Шуйского удержать страну от падения, о предательских кознях князя Григория Шаховского, о действиях Ивана Болотникова и о его помощи Лжедмитрию II, о внезапно возникшем сыне царя Федора Иоанновича Петре Федоровиче, о позиции шведского короля Карла IХ в борьбе России с Польшей.
      "В 1608 году, - пишет Петрей, - он отправил в Москву к великому князю Василию Шуйскому меня, Петра Петрея, с приказанием предостеречь его, как следует верному соседу, и дать ему знать, что королю известно, что папа со всею лигою и поляками поднимает на помощь себе разные народы, чтобы заводить всякие смуты и войны, завоевать всю Москву и привести ее в покорность и подданство себе, что уже взято несколько городов на имя Лжедмитрия и причинено много вреда грабежом, мечом и огнем". А посему "верный сосед великого князя и всего русского великого княжества желает прийти к нему на помощь с несколькими тысячами своей и иноземной пехоты и конницы".
      Русские самонадеянно отвергли предлагаемую помощь и поплатились за это: войска Лжедмитрия II при поддержке поляков и русских перебежчиков 29 июня 1608 года подошли к самой Москве и стояли лагерем вплоть до 29 декабря 1609 года. Тогда только Шуйский понял, что без помощи шведов не обойтись, и обратился к ним с просьбой прислать войско, согласившись по договору в Выборге на все их условия: содержать 5000 воинов на сумму 32000 рублей и уступить на вечные времена крепость Кексгольм с прилегающими к ней землями.
      Вооруженный отряд, состоящий из шведских, финских и иностранных пеших и конных воинов, возглавляемый графом Яковом Делагарди, легко и без потерь освобождал русские города и двигался к Москве, не оставляя самозванцу никаких шансов на победу.
      Не видя другого выхода, Лжедмитрий "послал Яна Сапегу осаждать Троицкий монастырь и не давать ничего привозить в Москву из прочих мест. Сапега столько же сделал под монастырем, сколько Лжедмитрий под Москвою. Но как он причинил везде много вреда в стране, занял и загородил все дороги и проходы, то великий князь послал из Москвы 30000 воинов, все конников, и дал им в начальники своего брата, Ивана Ивановича Шуйского, который должен был задать полякам пир под Троицей. В двух милях от монастыря встретился им Сапега с войском: они бились храбро, поляки начинали уже трусить и два раза обращались в бегство.
      Наконец Сапега собрался с духом и сказал своему подчиненному войску: "Любезные братья и земляки! Если мы будем все бежать, нас перебьют и никто не избегнет смерти. Польша так далеко отсюда, станем же лучше сражаться по-рыцарски, чем бежать и давать себя бить, как трусливых непотребных женщин: пусть каждый постарается, сколько сил хватит, а я буду первым и передовым вашим в любви к славе, доблести и чести. Следуйте за мною! Бог наверное отдаст неприятеля в наши руки". Они напали с такою силой и бешенством на московитян, что перебили их несколько тысяч; других же прогнали в Москву. Такой урон в людях до того лишил бодрости и обессилил великого князя, что он уж больше не осмеливался выходить в поле без шведского войска, оставил в покое и Сапегу до тех пор, пока не прибыл шведский полководец и не прогнал от монастыря поляка.
      Находясь теперь в мирном и спокойном положении под монастырем, Сапега послал несколько рот поляков и казаков для разведывания, нельзя ли привести каких-нибудь городов к присяге Лжедмитрию? Это и посчастливилось ему: два города, Переславль и Ростов, присягнули в верности и преданности самозванцу. Однако ж Ростов хотел было потом изменить, но ему плохо пришлось за это : весь город был вырезан и сожжен. Поляки получили превосходную добычу в его монастырях и церквях в золоте и серебре, драгоценных каменьях и жемчуге, поснимали с икон все их серебряные ризы, а со св. Леонтия, лежащего в серебряной раке, золотую в 300 фунтов весом, изрубили эти ризы топорами в куски и разделили между собою. Митрополита отвели пленником под Москву к Дмитрию, который принял его милостиво и сделал своим патриархом. Говорили, что в посохе митрополита был рубин, стоивший 200 гульденов и подаренный им Дмитрию. С этого города взял себе пример богатый торговый промышленный город Ярославль и сдался Дмитрию на таких условиях, чтобы гражданам было оставлено их судопроизводство, поляки не тревожили бы их и не позорили их жен и детей. Они будут верны и преданы Лжедмитрию и сделают для него все возможное; послали в стан к нему 30000 рублей золотом и желали себе начальника, который управлял бы ими и оборонял их от поляков. Дмитрий дал им в начальники Лоренца Бюгге, шведа, родом из области Гельзингеланда, который больше 30 лет жил в России и приведен был в Москву пленником из Ливонии при тиране Иване Васильевиче. Этот капитан пришел в Ярославль с 1000 конных воинов: граждане долгое время снабжали их с лошадьми пищею и питьем, сеном, овсом и всем нужным".
      Если учесть, что так же в одиночку решали свою судьбу и Кострома, и Галич, и Вологда, то можно понять, в каком бедственном положении оказался Троице-Сергиев монастырь. По всем землям в округе в это время разъезжал польский ротмистр Александр Лисовский с 5000 казаков и 600 конных воинов, "дочиста разорял и опустошал все и не переставал это делать до тех пор, пока не добрался до городов Галича и Костромы, сжег их и отступил с огромной и богатой добычей".
      Смоленск на два года был осажден войсками Сигизмунда и в итоге сдался. Шуйский даже предлагал Сигизмунду отдать всю Россию, лишь бы он избавил ее от Лжедмитрия. Поляки же продолжали помогать самозванцу, и тот, женившись на коронованной еще при Лжедмитрии I Марине, теперь "называл себя единственным христианским императором под солнцем".
      По версии Петрея, Михаил Иванович Скопин-Шуйский, участвовавший вместе с Делагарди в освобождении Твери, не спешил двигаться к Москве и предлагал "отступить в удобное и безопасное место, пока они не получат подкреплений из Швеции". Делагарди не внял его совету, "храбро напал на неприятеля и победил его. Надобно удивляться, что шведский полководец и его войско были так добродушны, что рисковали жизнью для блага таких людей, которые не только постыдно оставили их в бою в прежний раз и обратили тыл неприятелю, но еще во время жаркого боя похитили их вещи и поклажу: (...) они сражались за своих грабителей, для которых не было бы печали, если бы шведы лишились с имением и жизни, и свободы; они стали рассуждать о несправедливости к ним русских, а большая часть их до того обиделась, что против воли полководца вернулись в Ливонию".
      "Несмотря на это, - подчеркивает Петрей, - полководец с оставшимся у него войском отправился в Коломну, а потом в Александровскую слободу и оставался там до тех пор, пока не прибыл к нему на помощь королевский комиссар и адмирал Генрих Теннисен с несколькими тысячами пехоты и конницы".
      Поскольку Делагарди и Скопину сопутствовала всегда удача в военном деле, русские города стали переходить на их сторону и тоже, как могли, боролись с поляками и русскими изменниками: "убивали до смерти, раздевали донага, а некоторых толкали под лед живых, приговаривая: "Негодные плуты и изменники, вы в короткое время дочиста разорили и разграбили это место, сожрали всех овец, быков, коров и телят: ступайте же теперь под лед и ешьте рыбу в Волге и в других реках!"
      Поляки пытались удерживать занятые города и жестоко наказывать жителей, как это сделал, например, Лисовский под Ярославлем: он "сжег городские предместья, также и другие местечки и деревни, изрубил всех мужчин и женщин, старых и молодых, и удалился оттуда с большой добычей".
      Скопин и Делагарди в ответ послали конницу в Переславль, отрезали ему путь к отступлению и заняли город приступом.
      С пришедшим из Швеции подкреплением Делагарди с несколькими тысячами русских "привел...в покорность великому князю" многие города, "потом пошел, через Калязин, Углич и Кашин, в Александровскую слободу и храбро отбил поляков, хотевших осадить его там. После всего того он отправился наконец со Скопиным в поход на Сапегу, осаждавшего Троицкий монастырь: они хотели покушать и разделить с ним Мартынова гуся (в день польского праздника в честь св. Мартина с традиционным гусем, - Ю.П.), хоть Сапега и не звал их. Это было очень досадно полякам, и они убежали оттуда, бросив гуся не ощипанного и не жареного, по случаю нечаянного прихода русских и шведов, отступили к городу Дмитрову, укрепили его и держались, но не долго, потому что там стали станом граф Яков и Михаил Скопин, через что сделались открыты все дороги к Москве, уже довольно времени занимаемые поляками, как между Новгородом и Москвою, так и Холмогорами, Ярославлем и Москвою; теперь стало свободно и безопасно ездить по ним туда и обратно и возить разные съестные припасы в Москву и в стан".
      После освобождения города Дмитрова "освободили самого Шуйского и город Москву от долговременной осады. Теперь не видать стало ни одного человека из 100 тысяч поляков или казаков, которые стояли между Москвою и Троицким монастырем, два года сильно своевольничали по всей стране и распоряжались всем, как им было угодно".
      Мы опускаем подробности бегства Лжедмитрия II в Калугу, бегства из Дмитрова к мужу Марины, сложные переговоры шведов с Шуйским по поводу невыплаченного жалования, позорное, предательское бегство русских войск из-под Смоленска в Москву и вынужденное отступление Делагарди к Новгороду, свержение с престола Шуйского и новую осаду Москвы поляками, убийство татарским мурзой из чувства мести самозванца и призвание королевича Владислава на русский престол.
      Избрание государем Михаила Федоровича Петрей объясняет единственно недовольством русских королевичем Владиславом, промедлившим с приездом в Москву, и вспыхнувшей в связи с этим войной, унесшей несколько сот тысяч жизней и вконец разорившей московитян и всю страну.
      Еще до воцарения Михаила на Руси объявился новый прощелыга, "простой секретарь", назвавший себя сыном Грозного Дмитрием, собравший по стране достаточно войска и попросивший военной подмоги у самого шведского короля.
      "Вскоре после того его королевское величество отправил в Иваньгород меня, Петра Петрея, из города Оребри в Швеции, с письмом и полномочием, также и со строгим приказанием, чтобы доподлинно разведать и узнать, действительно ли это первый Дмитрий, венчанный и помазанный в Москве, которому присягнул этот город со всеми русскими областями".
      Новоявленный Дмитрий побоялся быть узнанным Петреем, не позволил встретиться с ним и своим советникам, наконец вышел из города, хотел найти поддержку у псковичей, но был пленен и отправлен в Москву, где "довольно долго сидел он у ворот Кремля, прикованный к большой цепи, на всеобщее поругание и позор, до тех пор, пока русские не выбрали себе ныне царствующего Михаила Федоровича Романова и не присягнули ему. Этот велел его безжалостным образом повесить".
      Между тем новгородский воевода Василий Бутурлин тоже решил приложить руку к спасению России, призывая себе в помощь шведского короля и обещая ему уступить крепость Нотебург и русский престол одному из его сыновей. Шведский король благосклонно принял это предложение, но во избежание осложнений послал делегацию к московским сословиям, чтобы узнать их мнение, и пока ожидался ответ, Делагарди "положил сделать приступ к Новгороду" и тем самым заставить новгородцев выдать его войску причитающееся жалование и довольствие. Новгород был взят. "С ведома и согласия новгородцев" Делагарди осадил крепости Ладогу и Нотебург, занял их "от имени ожидаемого из Швеции великого князя, согласно заключенному договору", и заодно занял Псков и "покорил города Гдов, Иваньгород, Ямы, Тихвин, Погорелу и несколько других областей(...). Все это было ко благу всего Русского государства и новоизбранного великого князя, одного из сыновей его королевского величества (...). О том настоятельно просили полководца все московские сословия через посланного к нему воеводу Бутурлина".
      Однако произошло непредвиденное: никто из русских послов, кроме новгородских, не прибыл в Выборг на встречу в июне 1613 года с герцогом Карлом Филиппом, братом шведского короля, претендентом на русский престол. Возмущенный тем, что русские, "легкомысленно пренебрегая прежним выбором шведского князя", выбрали себе в великие князья Михаила Федоровича, герцог пригрозил русским и отбыл в Швецию.
      "Теперь у шведского короля, - уверенно убеждает читателей Петрей, - довольно было справедливых причин преследовать оружием русские сословия и области", чего он по своей миролюбивой натуре делать не стал, а предложил мирный путь улаживания конфликта. Русские же "пренебрегли...миролюбивыми увещаниями короля", ворвались в королевские области и "причинили значительный вред Ладожскому, Копорскому, Ямскому и Иваньгородскому округам", намереваясь отнять у шведов и другие завоеванные ими земли.
      Желая сохранить, как оценивает это Петрей, мир и спокойствие, король Швеции, "государь кроткий и умеренный", смог без военных действий удержать добытые им в России земли посредством заключенного в Столбове мирного договора. (Текст этого договора от 27 февраля 1617 года из 33-х пунктов приводится в книге. По договору Швеция вернула России Новгородскую землю, герцог Карл Филипп отказался от претензий на русский престол, прибалтийские же земли с городами Ям, Копорье, Орешек, Корела Швеция оставила за собой, получив еще от России 20000 рублей серебром, Ю.П.).
      В Москве шведских послов приняли по высшему разряду, не менее пышно были приняты и русские послы в Стокгольме.
      Последующие оставшиеся четыре части книги Петрей посвятил описанию царского двора, обороны страны, религии, нравов и обычаев русского народа, оценка которых мало чем отличается от традиционного взгляда европейцев на русскую действительность.
      Со знанием дела дан Петреем обряд венчания великого князя на царство в присутствии патриарха, митрополитов, архиереев, монахов и священников со всей страны, знатнейших князей, государственных советников, главных купцов и именитых граждан. На праздничном пиру все гости "наливаются до того, что едва держатся на ногах". Последним блюдом на великокняжеский стол приносят рыбу, "которая ловится в озере, находящемся при городе Переславле". Предпочтение этой сельди отдается потому, что этот город даже в самые тяжелые времена никогда не изменял московскому князю.
      Неодобрительно отзывается Петрей о русских порядках при встрече иностранных послов, о явном недоверии к ним, подозрительности, чванливости на фоне подчеркнутой парадной вежливости. За послами неусыпно следят, не предоставляют свободы передвижения, угрожают и сажают в темницу (тому есть давний пример 1569 г. с шведскими послами). "Во всех переговорах, идущих не так, как бы им хотелось, они ни в чем не уступят" и даже вообще прекратят, если "дело пойдет не по желанию великого князя".
      В военном деле русские поступают не так, "как заведено у других знаменитых государей": они без всякого предупреждения "врываются" в землю неприятеля и опустошают ее. "Точно так же, как воюют обманом и хитростью, ту же сноровку употребляют они и при заключении мира", и этот вечный Столбовский мир, по их мнению, действителен только при жизни подписавшего его государя. Со смертью царя умирает и мирный договор. Отсутствие преемственности - главная причина недоверия Запада к России.
      Пристальное внимание уделил Петрей вооружению, обороне, военным кадрам и формированию русской армии.
      В России хорошо отлажена жесткая система призыва воинов на службу. Из дворян никто, "как бы ни был он дряхл, слаб и болен", не волен отказаться от воинской повинности, иначе он лишится своего поместья.
      Русские "неохотно отваживаются вступать в бой с неприятелем, если не знают, что в шесть раз сильнее его (...). Завидев неприятеля издали, они поднимают сильный крик и вой…думая таким образом обратить неприятеля в бегство, запугать его и проглотить живьем. Потому что от природы они не так чтобы очень храбры и неустрашимы (...). Проиграв битву и обратившись в бегство, уцелевшие едут в разные стороны, охают, плачут, бросают оружие и все, что ни есть с ними" и вымещают свою досаду на лошадях. При пленении "русские бросаются прямо с лошади, припадают лицом к земле и со слезами на глазах очень униженно просят помилования и пощады себе (...), однако ж они дерзки, хитры, отважны, если осадят их в обозе, в укреплении или в кремле, и прежде испытают всякую нужду, нежели сдадутся на милость неприятеля". Сами же осаждать крепости непривычны, "потому что они так малодушны, что никто из них не хочет подходить к стенам первый, а всякий старается быть последним. Вообще все свои подвиги они делают великим множеством войска" и только такие, кои определены государем.
      Благородными нравами, по наблюдению Петрея, русские не блещут, они "по природе чрезвычайно грубы, распущенны и невежливы", особенно за столом и в общественных местах. Вообще русские, как никто в мире, "недоверчивы, легкомысленны (...), в торговле очень обманчивы, плутоваты и лукавы". В судах верховодят государственные советники и секретари: "Что они скажут, положат и присудят, должно быть приведено в исполнение, право ли оно или нет". Зачастую закон и совесть умолкают при виде подарков и денег.
      Внешне русские сильные, здоровые и очень привлекательные: "высокие, крепкие, дородные и статные молодцы", женщины "чрезвычайно красивы и белы лицом, очень стройны, имеют небольшие груди, большие черные глаза, нежные руки и тонкие пальцы и безобразят себя часто тем, что не только лицо, но и глаза, шею и руки красят разными красками", и делается это неумело и грубо.
      Не совсем привычным для автора показался русский обычай сватовства, когда жених лишается права "лично переговорить с девушкой" и видит ее только в день свадьбы, из-за чего в семьях и бывают постоянные ссоры и размолвки между супругами. Церковное венчание и сама свадьба также мало схожи с европейскими. После церкви и свадебного обильного развеселья жених ведет свою молодую в дом, "покупает славную тонкого плетенья плетку и вешает ее на стене комнаты, чтобы раз в месяц хлестать и наказывать жену для заявления своей привязанности к ней". (Петрей приводит такой пример "любви" из книг других иностранцев).
      Мужья с женами не церемонятся, "содержат их, как невольниц", в бедных семьях женщины "исправляют большие и трудные работы, как в домах, так и на поле". Опостылевшую жену с помощью подкупленных чернецов муж легко может спровадить в монастырь и через шесть недель взять другую.
      И те и другие пьют хмельные напитки "до неумеренности и излишества, так что не в состоянии ни ходить, ни стоять". Этот не раз упоминаемый Петреем порок великий князь решил искоренить: простому народу он "запретил держать какие-нибудь напитки, водку, пиво или мед, кроме только свадебных или праздничных случаев", о чем они должны уведомлять наместника. В питейных же домах дозволено пить, сколько душе угодно, поэтому мужики пропиваются до нитки и бегут домой "в чем родила его мать". Ни для кого не диво, если случится видеть, как жена или прислуга по грязи, по снегу тащит домой за ноги своего налакавшегося хозяина.
      Северная стужа нисколько не мешает русским выращивать все известные сорта хлеба; леса и реки в изобилии обеспечивают их мясом, орехами, желудями, рыбой и медом; в садах растет все, что есть на свете. "Лето у них не дольше четырех месяцев и такое жаркое и знойное, что иногда от больших жаров сгорает и пропадает весь хлеб, как и было это в 1527 году".
      Зимой так холодно, что люди замерзают и обмораживаются, и, "если кто возьмет кубок с водой и бросит его вверх, вода обращается в лед прежде, нежели выльется". Снегу наваливает столько, что "будет вышиною с двоих мужчин", и "людям стоит большого труда разгребать снег и прокладывать дорогу".
      "Эта страна вообще очень красива, хороша и плодородна, но народ в ней груб, невежествен, мешковат, неучтив и ни на что не годен; причиною того сами русские, потому что правительство держит их так строго и крепко, точно невольников и кабальных рабов; они и не хотят научиться ничему приличному и честному, никуда не выезжают из своей земли, а все сидят дома, полагая, что город Москва - единственный в свете, и великий их князь - самый могущественный и богатейший государь изо всех королей (...). Оттого-то они так и горды и кичливы умом и сердцем, презирают все другие народы и оказывают своему великому князю такое уважение, такие почести и услуги, точно он не государь их и правитель, а сам Бог".
      Приученные к повиновению, "они любят, чтобы понуждали их сильными ударами, и если господин не часто обрабатывает своего холопа хорошей плетью, то не получает от него никакой и пользы". Бедняки и нищие легко продают себя и своих детей богатым, "потому что там больше любят неволю, нежели свободу". Разорившиеся дворяне считают зазорным "работать на себя своими руками" или служить другому, они лучше будут побираться или разбойничать, чем позорить себя работой.
      И в то же время Петрей увидел, что русские очень азартны. Лучшие развлечения у них - "ездить и скакать верхом и стрелять из лука", играть в карты, бабки, свайки и чувили, кататься на качелях, охотиться, травить зверей, смотреть на медвежью пляску под пение бродячих музыкантов, орать похабные песни, играть на трубах, тромбонах, дудках, сопелках и барабанах, не соображая, что от этой воющей музыки любого европейца "пронимает страх и дрожь, когда он ее слышит".
      Дома из сосновых бревен русские люди строят быстро и ловко, топят печи по-черному, "держат себя очень нечистоплотно, по-свински", зимой в дому держат "поросят, телят, ягнят, гусей и куриц: оттого у них и дурной запах (...), однако ж свое платье (выходное, - Ю.П.) держат они очень чисто: от него совсем нет дурного запаха".
      Положительно воспринял Петрей хорошую организацию обслуживания путешественников на почтовых станциях: лошадей оповещенные свистом назначенные властями крестьяне предоставляют тотчас, "ездят очень шибко, всегда во всю прыть, как только можно (...), ни одного разу не кормят лошадей, не дают им постоять и вздохнуть (...), не смотрят на то, что они могут пасть и околеть по дороге".
      "Оттого-то, - заключает Петрей, - великий князь каждые восемь дней может получать известия о том, что случится на границе и в других местах страны, лежащих от Москвы в 150 милях". За промедление почтальонов "сажают в смрадные темницы, безжалостным образом секут розгами до того, что кожа отстает от мяса".
      Заканчивает книгу Петрей главой о русском исповедании, о богослужении, о духовных уставах и о духовенстве.
      По уверениям русских, греческая вера пришла на Русь задолго до Владимира, до того, как привезла ее сестра константинопольского императора Константина Анна, выданная замуж за великого князя. Еще в апостольские времена апостол Андрей прибыл из Греции на берега Днепра и, проповедуя слово Божие, добрался до Ильмень- озера, вошел в Неву, откуда вернулся в Рим и от "Аго Антипатра потерпел распятие за Иисуса Христа".
      Простой русский народ верит, "что Богу нельзя ничем угодить больше, как подаянием чего-нибудь из своего имения в пользу церкви", не ведая, что эти приношения "служат только для различной суетности, невоздержанности и обжорства духовных лиц (...)". "Они ужасно неприличны, неучены и не умеют ничего ответить, когда их спросишь что-нибудь из Библии(...), не умеют ни читать ни писать". Между прочим в церквях, где служат епископы и митрополиты, есть училища и там учат грамоте. Священники "тоже напиваются допьяна и держат себя, точно свиньи". Городское духовенство имеет громадные доходы и поместья до тысячи душ крестьян. В деревнях, напротив, священники "до того бедны и жалки, что иногда едва имеют насущный хлеб для утоления голода, потому что получают с крестьян очень немного".
      Вообще все богатства страны поделены поровну между царем, дворянами и духовенством. Монастыри содержат по нескольку тысяч конных и пеших воинов, которых поставляют на поле брани.
      Большинство церквей построено по единому образцу: покрытые медью, свинцом или жестью башни обязательно с "яблоком", число крестов соответствует количеству алтарей внутри, в каждой от двух до двенадцати колоколов, церкви невелики и "так набиты народом, что много людей стоит вне церкви и у церковных дверей" вместе с кающимися преступниками; проповедей не читается, постятся часто и подолгу, свято чтят своих святых и неукоснительно исполняют все обряды, уверяя всех, что только они истинные христиане. О церковных требованиях, наказаниях, службах, законах и правилах Петрей пишет очень подробно.
      Церковь неколебимо стоит на защите государя и внушает прихожанам, "что правительство надобно уважать, бояться его, быть у него в повиновении, нужды нет, хорошо ли оно или худо".
      Во всем русские удивляют Петрея. Он называет нелепицей вести летоисчисление от сотворения мира, начинать новый год с 1 сентября, отсчитывать время и ставить на часах стрелку, "когда станет всходить солнушко", а с его заходом снова считать часы до восхода. Ему непонятно, как это русские без единого гвоздя возводят дома и церкви, обрабатывая доски и бревна "ровно и гладко, без всяких пил и рубанков, одним топором, которым владеют очень проворно". (Как тут не вспомнить ярославского мужика, воспетого в "Мертвых душах" Гоголем в 1840 году!). И диким, но не для нас, кажется Петрею обычай после беспробудного пасхального пьянства наутро для утоления жажды "пить сызнова...до тех пор, пока в состоянии еще наливать и подносить ко рту рюмку или стакан".
      Исследователи сумели распознать, какие исторические и бытовые факты и у кого заимствовал Петр Петрей, создавая свою книгу. Ими отмечено также, что, судя по тексту, Петрей имел доступ ко многим дипломатическим матералам и даже к русским летописям. Вполне самстоятельными, оригинальными историки считают сведения Петрея о Смутном времени и особенно о причинах, начале и окончании шведской интервенции, переданные шведом, чье патриотическое чувство любви к своей родине достойно искреннего уважения.