Неизвестный англичанин

( XVI век )

      Я был в одном из монастырей, называемом Троицким; он обнесен каменной оградой, очень прочной, наподобие замка; на стенах много бронзовых орудий

Неизвестный англичанин

     "Описание России неизвестного англичанина, служившего зиму 57 - 58 годов при царском дворе". Это и все, что можно прочитать о Неизвестном англичанине, оставившем потомкам ценный исторический материал, к которому постоянно обращаются русские и иностранные исследователи эпохи Ивана Грозного.
    На русский язык труд англичанина перевел С.М. Середонин и напечатал в 4-й книге ЧОИДРа(«Чтения в Обществе истории и древностей российских») за 1884 год под общим заголовком "Известия англичан о России XVI века", где, кроме этого автора, помещены интереснейшие записки Ричарда Ченслера, Антона Дженкинсона, Томаса Рандольфа и Еремея Бауса. В их сообщениях нет ни слова о Троице-Сергиевом монастыре. Из книги же Неизвестного англичанина можно узнать много подробностей об этом монастыре, так как он сам там был и внимательно осмотрел его помещения и церкви, хотя в то время русские не допускали в свои церкви людей другой веры.
    До этого, в 1553 году, англичане, озабоченные поиском новых рынков для своих товаров, впервые бросили якорь в русском заливе св. Николая. Туда же через месяц после отплытия из Англии, 13 июля 1557 года, прибыл и Неизвестный англичанин на четырех кораблях с товарами, которые надо было переправить вверх по Двине в Вологду.
    "27 августа приехали в Вологду, - пишет англичанин, - где пробыли 4 дня и разгрузили наши барки и уложили наши сундуки и вещи на небольшие повозки, с одной лошадью в каждой, называемые на здешнем языке телегами, и на этих телегах русские повезли наши вещи из Вологды в Москву, до которой 500 верст мы были в пути 14 дней: ехали мы не скорее телеги".
    Проехав Ярославль, Ростов и Переславль, автор 12 сентября прибыл в Москву, где ему и его спутникам предоставили в обширном доме по комнате, а 14 сентября им уже было приказано явиться к царю.
    Отдав поклон и поцеловав царю, сидевшему на троне в короне и держашему в левой руке скипетр, правую руку, они выслушали его заверения в том, что они будут счастливы "под его властью в его стране", и с благодарностью приняли приглашение на царский обед.
     Гостей усадили за стол напротив царского, где в центре сидел царь, его брат и казанский царь-пленник, а пониже - пятилетний сын казанского царя и еще ниже царские придворные. За отдельными столами сидели важный монах, московский митрополит, и "черкасы, которые служат царю в его войнах против неприятелей".
    Вначале царь разослал каждому гостю по куску хлеба со словами: "Царь и великий государь жалует тебя сегодня хлебом" (сам царь ел молча, крестясь каждый раз перед тем, как положить кусок в рот), затем такими же словами сопровождалось очередное блюдо или напиток. "Все столы были сервированы сосудами из чистого, прекрасного золота" и так заставлены, что нельзя было поставить кубок. О кушанье автор отозвался неодобрительно, сказав, что он "часто видел лучшие этих".
    К концу обеда царь сам преподнес гостям по кубку с медом и приказал отнести им в квартиру три бочонка меда. На следующий день царь прислал каждому еще и по лошади, чтобы ездить верхом по улицам, "потому что улицы Москвы летом очень грязны и топки", а затем пожаловал доктору Стандишу, приехавшему в Россию вместе с автором, меховое платье на собольем меху, прочим же на беличьем.
     Этим расположение царя к приехавшим торговым гостям не ограничилось. Он постоянно приглашал их на обеды и даже одаривал деньгами. Так, Стандиш получил 70 рублей, другим выдали по 30.
     Из примечательных событий в Москве автор отметил традиционный декабрьский царский смотр артиллерии за городом, где в присутствии роскошно одетых в парчовые платья бояр и царя палили из всех пушек в специально построенные деревянные дома, набитые землей, и стреляли в толстенные ледяные ряды из ружей. Царь еще раз убедился, насколько совершенна его артиллерия и как ловки его пушкари.
     Вторым значительным событием стал царский обед в Рождество Христово. "В этот день в присутствии царя обедало до 500 иностранцев и 200 русских, и для всех поставлена была золотая посуда, притом поставлено было столько, сколько можно было уместить, ставя одну подле другой. Кроме того, стояло 4 шкафа, наполненных золотой и серебряной посудой; между прочими предметами выдавались 12 серебряных бочонков, каждый вместимостью до 12 галлонов, на краях этих бочонков было по 6 золотых обручей. Обед этот продолжался 6 часов".
     И третье - освящение воды в реке Москве в Крещенье. По краям огромной проруби положили белые доски. Процессию к проруби возглавляли юноши с горящими свечами и факелом. За ними несли хоругви, образа Богородицы и святых. Затем шел митрополит, "ведомый двумя священниками", за ним шествовал царь с короной на голове, после которого шли бояре "по порядку". Придя на помост, митрополит сел на красивый стул (царь остался стоять на льду), священники освятили воду, митрополит зачерпнул рукой освященной воды, окропил ею царя с некоторыми боярами, поднялся и удалился вместе с царем и священниками.
     "Чудно было смотреть на давку, - с искренним удивлением пишет автор, - происходившую около воды по уходе царя; принесено было свыше 5 тысяч горшков для наполнения их этою водой. Московит, который не получит этой воды, считает себя несчастным. Много мужчин, женщин и детей голые бросались в воду..." Потом поили лошадей.
     В первую неделю Великого поста русские "едят яйца, молоко, сыр и масло и истребляют массу блинов ... посещают друг друга, и от этого воскресенья до нашего карнавала только немногие русские трезвы; пьют они день за днем, и это не считается у них порочным или позорным".
     В покаянную неделю русские соблюдают пост особенно строго. "Рассказывают, и народ вполне верит, что митрополит в течение 7 дней ничего решительно не ест и не пьет; прибавляют, что и многие другие духовные лица поступают так же. Царь съедает только кусок хлеба и выпивает только глоток раз в день в течение этой недели". Все сидят по домам и не едят "ни мяса, ни сыра, ни яиц, ни молока".
     Нет ни одного иностранного писателя, который бы не описал редкостное шествие в Вербное Воскресенье на площади Кремля.
     На двух санях укрепляют большое дерево, "как будто оно растет на них; увешивают его яблоками, виноградом, винными ягодами, финиками"; на сани ставят 5 поющих мальчиков в белых одеждах; за санями идут юноши с зажженными свечами и факелами; 2 человека несут хоругви, за ними шестеро идут с круглыми блюдами на подставках и еще шестеро с образами. Далее идет человек сто духовных лиц в дорогих ризах, потом шествуют особым образом царь и митрополит:
     "Выступает лошадь, покрытая до копыт белым холстом, уши у ней покровом удлинены наподобие ослиных. На этой лошади сидит митрополит, сбоку, как ездят верхом женщины; на складках его платья лежит книга с распятием дорогой работы на переплете; книгу эту митрополит держит левой рукой, правой - крест, которым он беспрестанно благословляет народ во все время шествия. Человек 30 расстилают свои платья перед лошадью и, как только она пройдет по ним, поднимают платья, забегают вперед и снова расстилают, так что лошадь постоянно идет по одеждам. Расстилающие платья все сыновья священников; за их труды царь жалует им новые платья. Один из царских знатных ведет лошадь за голову; сам же царь, идя пешком, ведет лошадь за конец повода узды одной рукой, в другой он держит вербу. За лошадью следуют остальные царские придворные, дворяне и громадная толпа народа. В таком порядке они ходят от одной церкви к другой по Кремлю ... и возвращаются в царскую церковь, где и оканчивают службу".
     С этого воскресенья все ведут себя степенно, на улицу не выходят, царь и придворные причащаются. "Весь день Великой пятницы они проводят в плаче и молитве", выпускают из тюрьмы одного заключенного, на следующую ночь идут в церковь, "где проводят ночь до утра".
     В Пасху едят скоромное, окрашивают яйца, дают по одному яйцу священнику своего прихода и носят их с собой еще 3 - 4 дня. Встречаясь, говорят друг другу "Христос Воскресе", отвечают "Воистину", целуются и обмениваются яйцами.
     После Пасхи, 12 апреля, на обеде у царя Антон Дженкинсон и Грей, поблагодарив царя за оказанную доброту, попросили разрешения выехать домой. Царь дал добро, вручил им грамоты с царской печатью, адресованные ко всем государям, через чьи страны они будут проезжать, преподнес им по чаше меда и простился с ними.
     Когда утром 14 апреля Грей и Неизвестный англичанин (он, оказывается, был в команде Дженкинсона и Грея, но неясно, в какой должности) уже собрались "отправиться в Англию", их пригласили дьяки в приказ осмотреть царские драгоценности, чтобы они дома рассказали об увиденном и поискали подобные каменья и материи в Англии. "Царь, по их заверениям, с удовольствием даст на это денег". (Им показали драгоценные каменья, ограненные и необделанные, богатые наряды и среди них 2 тяжелых, вышитых всплошную жемчугом роскошных платья; искуснейшей работы драгоценнейшую корону, подбитую "прекрасным черным соболем, стоящим, по рассказу, 40 рублей", и много парчовой одежды). После осмотра гости "немедленно же отправились в Вологду".
     К этому вроде бы законченному рассказу о годичном пребывании в России автор приложил несколько страниц с заголовками: "О царе", "О духовенстве", "О крещении", "Брак", "Похороны", "Название некоторых сортов напитков, употребляемых в России, обыкновенно подаваемых при царском дворе". Это мед из малины, вишневый напиток, смородиновка, напиток из черемухи и "из меду, воды и других примесей. Есть еще тонкий напиток из кореньев березы; его пьют люди знатные в апреле, мае и июне", пока идет из березы сок.
     Понятие "царь" введено в обиход при отце Ивана Грозного. "Нынешний царь Иван Васильевич превосходит своих предшественников, то есть вместо князя - царь; так же, по рассказам, он превосходит их в твердости и отваге: он не больше боится своих неприятелей, которых немало, чем сокол - жаворонков". Царь воюет с литовцами, поляками, шведами, датчанами, лифляндцами, крымскими, ногайскими и прочими татарами, "храбрейшими и упорнейшими" народами мира.

Портрет царя Ивана Грозного. Парсуна.
Последняя четверть XVI века.


     Иван Грозный "обращается очень свободно" и со своими подданными, и с иностранцами, которые служат у него, часто ходит в церкви и "прогуливается со своими придворными". "Благодаря чему, - предполагает автор, - его не только обожают знатные и простой народ, но и так боятся его во всех его владениях, что я думаю, что нет христианского государя, которого бы больше боялись и больше любили, чем этого". Стоит царю приказать - и боярин бежит исполнять, стоить побранить - виновный глаз не кажет, притворяется больным, "отпускает себе длиннейшие волосы на голове, не подрезая их, что есть очевидный признак, что он в немилости у государя". "Царь немного забавляется соколиной охотой, травлей зверей, музыкой или чем-нибудь подобным, но свое удовольствие он полагает в 2-х вещах: в служении Богу, так как он, без сомнения, очень предан своей религии, и в планах, как бы ему подчинить и завоевать своих врагов.
     У царя чрезвычайно много золота и серебра в его казне; но большая часть его подданных не различит жестянки от кроны, золота от меди; они так угнетены, что имеющий 2 - 4 гроша уже богач".
     Царь самолично разбирает любые жалобы и выносит приговоры, вершит все дела, "только в духовные дела не вмешивается, но представляет их целиком митрополиту". Он говорит: "Митрополит - духовный наместник Бога, я же царь только временный". Поэтому он во всех церковных обрядах преклоняется перед ним и не мешает ему творить суд над провинившимися.
     Неизвестный англичанин начал писать свои записки как дневник, но отдельные, частные поездки и посещения почему-то не включал, может, потому, что посчитал свои оценки увиденного слишком субъективными, требующими серьезной проверки и доосмысления. В дальнейшем впечатления оформились тематически, приобрели законченный вид и единый вывод. Так, в главе "Духовенство" появился рассказ о Троице-Сергиевом монастыре середины XVI века.
     "В России очень много монахов и монахинь, очень много больших и богатых монастырей, которые оказывают величайшее гостеприимство и постоянно много помогают бедному люду. Я был в одном из монастырей, называемом Троицким; он обнесен каменной оградой, очень прочной, наподобие замка; на стенах много бронзовых орудий. Сами монахи мне рассказывали, что до 700 братьев принадлежит этой обители. Кругом на 40 миль монастырю принадлежит большая часть земель, городов и деревень (Эти сведения дословно передал Джон Мильтон в своей "Истории России". Вероятно, он знал имя этого автора, - Ю.П.).
     Мне показывали там церковь, в которой столько образов, сколько только можно повесить на стенах, даже потолок весь разрисован образами. Главный образ Богородицы с золотою ризою, украшенной обильно рубинами, сапфирами и другими дорогими каменьями. Посреди церкви стояло до 13 восковых свечей, в 2 аршина длины и около сажени в толщину; тут же стоит котел с воском, около 100 весу(так у автора - Ю.П.), в котором постоянно горит светильня, как бы лампада, не погасимая ни днем ни ночью.
     Монахи показывали мне гроб, покрытый парчой, в одной стороне церкви, в котором, по их повествованию, лежит святой, ничего не евший и не пивший, и что он нетленен. Они сообщали мне (полагая, что я верю им), что он исцеляет многие болезни, дарует слепым прозрение и другие подобные чудеса, но я не поверил, потому что во время моего пребывания там не видал ни одного чуда, совершенного святым.
     Затем монахи свели меня в погреба и заставили попробовать различных напитков: вин, пива, меду и квасов различных цветов и способов выделки. В их погребах такое множество напитков, что полагаю, немного и государей имеют больше или столько же. Здешние посудины или бочки неизмеримой величины; некоторое имеют по 3 и более аршин в высоту и 2 и больше аршин в диаметре на дне; каждая бочка содержит от 6 до 7 тонн; в погребах нет бочки собственного их изделия, которая содержала бы меньше тонны. В монастыре 9 или 10 подвалов, наполненных такими бочками; бочки эти редко сдвигаются с места; у них есть трубы, проходящие сквозь своды подвалов в различные места, по ним-то они и льют питья вниз, подставляя бочку под трубой для приема напитков; было бы очень трудно стаскивать бочки вниз по лестнице.
    

Вид лавры с восточной стороны. Середина XVIII века.

Монахи раздают хлеб, мясо и питье всем приходящим к ним, не только во время пребывания их в монастыре, но и на дорогу.
     Таких монастырей в государстве очень много, и царь часто ездит из одного монастыря в другой, проживая в каждом дня 3 или 4. Здешние монахи не уступят никому из русских в торговле, они занимаются столько же, сколько и другие, покупкой и продажей, держат суда, плавающие с товарами с места на место, где только есть кто-нибудь из их области.
     Говорят, что в течение всей своей жизни монахи не едят мяса; по воскресеньям, понедельникам, вторникам, четвергам и субботам им по закону дозволяется есть яйца, масло, сыр, молоко; рыбу во всякое время. Вот как монахи проводят свою жизнь.
     Носят они черное платье, и никто другой во всей стране не носит такого, а только в монастырях.
     Во всей стране нет ни одного учителя для наставления народа, так что многие, большая часть бедняков, на вопрос "сколько богов" - ответила бы "очень много", так как они считают всякий имеющийся у них образ за бога". Автор далее сообщает, что русские всегда крестятся, кланяясь до земли, "серьезно прося помочь им в делах", что во всех домах, на всех воротах имеются иконы, которым истово молятся и бьют головой о землю, стараясь набить шишку на лбу. Иконы свято берегут и для сохранности покрывают их сверху драгоценностями и завешивают парчой.
     Священники все женатые (вторичный брак воспрещен), носят обычные платья, только на голове с выстриженной маковкой и длинными волосами до плеч носят темные колпаки, "круглые, достигающие ушей".
     В обрядах русские следуют греческой вере, причащаются почти как католики, редко кто знает "Отче наш", "Верую" и 10 заповедей "и едва ли понимают и половину службы, совершаемой в церквях". Простой народ твердит одну молитву: "Господь Иисус Христос, сын Божий, помилуй нас".
     Младенца русские крестят в ближайшее от рождения воскресенье. Крестных отцов и матерей чем больше, тем лучше. Бабка вносит ребенка в церковь, крестные выходят на середину, "где приготовлен небольшой стол и на нем глиняный горшок с теплой водой". Всем выдаются свечи, священник говорит известные слова, крестные повторяют. При имени дьявола, от которого дитя навечно отрекается, все должны плевать. Поп благословляет воду, каплет в нее со свечей, кладет дитя в воду, а один из крестных отцов выливает из кувшина воду на голову ребенка. Поп мажет ему миром уши, глаза, делает ему миром кресты на спине, груди и голове, подносит к образам св. Николая и Богородицы и просит их защищать новорожденного. Потом берет ножницы, состригает у младенца кое-где волосы на голове и отдает крестным, обязывая их "воспитать дитя в вере и страхе Божием и Христовом и научить его чтить и поклоняться образам". Крестный отец вешает ребенку на шею крест, без которого русский не считается христианином, и на этом обряд заканчивается.
     Неизвестный англичанин назвал русские брачные обряды неторжественными и "в высшей степени отвратительными".
     "Когда слюбятся обе стороны, жених посылает невесте сундучок или ящик, в котором лежат: кнут, иголки, нитки, шелк, холст, ножницы и тому подобные вещи, которыми она должна будет работать, когда сделается его женой ... давая ей понять", что кнутом будет бита, если ослушается мужа, что должна шить и ткать, а если жених положил еще и изюму, то это значит, "что при хорошем своем поведении у нее не будет недостатка ни в какой хорошей вещи... Невеста посылает жениху рубашку, платки и т. п. собственной работы".
     Когда надо идти в церковь венчаться, "невеста ни за что добром туда не идет, а упорствует и спорит с убеждающими ее идти и притворяется плачущею до того наконец, что 2 женщины выводят ее и ведут в церковь, плотно закрывши ее лицо, чтоб притворство ее не могло быть открыто замечено; невеста же производит большой шум, как будто рыдает и плачет до самого прихода в церковь". Жених приходит с приятелями, у которых в руках кувшин с вином или медом.
     Священник соединяет их, молодожены обещаются любить друг друга, затем пьют вино, "сперва невеста, потом жених, который тотчас же бросает чашу на пол и спешит тотчас же наступить на нее, то же делает и невеста, и кто из них первый наступит, того и победа, и тот навсегда будет господином (обыкновенно это удается жениху: ему удобнее наступить на чашу, которую он сам бросает). После этого идут домой; лицо новобрачной открыто. При этом уличные мальчишки кричат и шумят бранными словами".
     Дома начинается попойка, и "двое, приведшие новобрачную из церкви, голые танцуют довольно долго пред компанией. Когда все перепьются, новобрачные идут спать". Жениху, положившему перед этим в один сапог деньги, невеста должна снять сапог. Если она снимет сапог с деньгами, то в течение супружеской жизни ей не придется снимать с мужа сапоги, если же нет, то... После трех дней пирования (жениха в эти дни величают князем, а невесту княгиней) начинаются будни по заведенному исстари правилу: для того чтобы жена была хорошей, муж должен раз в неделю бить ее кнутом; если он ее не бьет - значит, муж жену не любит.
     Юноши женятся в России в 16 - 18 лет, замуж выдают в 12 - 13 лет. Муж держит жену взаперти и разрешает ей только ходить в церковь и по праздникам к приятельницам. Поскольку русские женщины не считают позорным краситься, муж покупает жене краски. "Они так намазывают свои лица, что почти на расстоянии выстрела можно видеть налепленные на лица краски; всего лучше сравнить их с женами мельников, потому что они выглядят, как будто около их лиц выколачивали мешки муки; брови они раскрашивают в черную краску, под цвет гагата".
     Не приемля всей душой женского притворства, их стремления выглядеть неестественной и их согласия жить в мире предрассудков и всяческих запретов, автор все же нашел в русских женщинах хорошую черту: "Лучшее, что умеют здесь женщины, - хорошо шить и прекрасно вышивать шелком и золотом".
     Умершего человека русские "вытягивают, надевают на ноги пару новых башмаков, так как ему предстоит далекое путешествие, облекают его в саван ... не забывают вложить в правую руку свидетельство, выдаваемое священником, для удостоверения св. Николая, что умерший христианин", кладут обязательно в деревянный гроб и с плачем хоронят.
     "Здесь очень много бедного люда, - подытоживает свои наблюдения автор, - среди которого ежедневно помирают от недостатка пищи, так что жалко смотреть на это (...). Имей они достаточно соломы и воды, они как-нибудь пробились; очень многие принуждены высушивать солому, утрамбовывать ее, делать из нее хлеб или есть вместо хлеба. Летом они порядочно пробиваются злаками, травами, кореньями, древесная кора - вкусная для них пища. (Лучшим лекарством от болезней, как узнал автор, у русских считается баня, и топят ее дважды в неделю, - Ю.П.).
     Нет народа на свете, думаю, который бы жил так нищенски, как живут здесь бедняки, - восклицает автор. - Громадное большинство людей обеспеченных и имеющих возможность помогать нуждающимся так беспощадно, что нисколько не заботится, сколько народу помирает на улицах от голода".
     Неизвестный англичанин не первый из иностранцев, кто был поражен нищетой и убогостью жизни русского народа, кто не мог совместить в своем сознании расточительное богатство царя и его вельмож с повсеместной нищетой окружающих их людей. Эта вопиющая несправедливость не исчезла в последующих столетиях (в 1839 году маркиз де Кюстин заявил, что в России "богатые не сограждане бедных"), и до сего дня не видно единения соотечественников в сограждан.
     Автор - искренне верующий человек. Он понимает, что церковь воспитывает граждан, внушает им христианские моральные ценности, облагораживает их нравы, искореняет суеверие. С удовлетворением одобряя постоянную помощь, которую оказывают русские монастыри беднякам, он, человек, реально воспринимающий жизнь, не в состоянии понять, как это русские верят, что святой человек может совсем не есть и не пить, что его нетленные кости исцеляют от недугов и творят чудеса. Ему чужда всякая фальшь, где бы и во имя чего бы она ни появлялась и как бы ее ни раскрашивали и поощряли.