Дневник Марины Мнишек

( 1604 - 1609 )

      Дня 27 (27 августа 1606 года, село Воздвиженское, - Ю.П.). От того ночлега в 2 милях стоит каменный монастырь святой Троицы в очень красивом месте. В нем делают всякие чашки и ковши из кореньев etc.
     Дня 11 (11 января 1609 года, Москва, - Ю.П.). Когда оставалось полчаса до полудня, приехал гонец от пана Сапеги, донося, что под Троицей захватили и перебили до 200 человек "москвы", и известили также, что Вологда и Галич сдались, а в Костроме всех побили.

Из "Дневника Марины Мнишек".

Портрет Марины Мнишек. Гравюра.
1605 г.

      Марина Мнишек дневников не писала. Этот дневник вел некий поляк из свиты Мнишек, но его имя неизвестно, а приписать авторство предполагаемым Вацлаву Диаментовскому, или Станиславу Немоевскому, или Аврааму Рожнятовскому (наиболее вероятному из всех) ученые не решились и приняли предложенный Н.Г. Устряловым в 1834 году столь многообещающий, но неточный заголовок.
      Безымянный автор дневника оставил потомкам добротный, обстоятельный документ эпохи, эпохи нашествия на Русь испеченных в польской печке (В.О. Ключевский) самозванцев, присвоивших себе имя убитого в Угличе царевича Дмитрия и приведших с собой в Московское государство полчища алчущих наживы польских шляхтичей. Гордая польская панночка Марина Мнишек была главной соучастницей их авантюрных корыстных замыслов.
      Марина (ок. 1588-1614 гг.) - одна из дочерей известного в Польше пана Юрия Мнишка, сандомирского воеводы. Она беспечно росла до 16 лет в доме отца, не подозревая, что отец ее весь в долгах как в шелках и что она, по расчету отца, одна может вывести семью из долговых обязательств удачным замужеством. Юная, черноволосая, с тонкими чертами лица, с быстрым отважным взглядом, грациозная, загадочная и настойчивая, она имела право льстить себя надеждой на блестящую партию.
      Явление среди польской знати в начале 1604 года воскресшего сына Ивана Грозного царевича Дмитрия (Лжедмитрия I) окрылило отца Марины. План был прост и беспроигрышен. Зять Юрия Мнишка, женатый на третьей дочери Юрия Урсуле, Константин Вышневецкий был двоюродным братом Адама Вышневецкого, польского богача-магната русского происхождения, имевшего огромные владения по обеим сторонам Днепра и дрожащего от мысли их потерять. Ему-то Дмитрий впервые и открылся в своем якобы царском происхождении. Вышневецкий привозит царевича в дом тестя, Дмитрий знакомится с Мариной, увлекается ею, влюбляется, просит ее руки, добывает русский царский трон - и Марина становится царицей богатейшего Московского государства.
      Уловка удалась на славу: пылающий страстью Дмитрий возжелал жениться на Марине немедленно. Но предусмотрительный отец потребовал гарантий, и посему 25 мая 1604 года в Самборе был заключен с Дмитрием брачный контракт, по которому самозванец дал "свое прямое царское слово" взять Марину в жены после воцарения на русском престоле, осыпать ее драгоценностями, отдать ей в безраздельное владение Новгород и Псков, а отцу Марины обязался переслать один миллион злотых на покрытие его долгов и для снаряжения и отправки дочери в Москву. Отдельной грамотой от 12 июня 1604 года Дмитрий пообещал ему "за любовь, милость, доброжелательство и склонность" отдать Смоленское и Северское княжества.

Портрет Лжедмитрия I.
Гравюра. 1605 г.


      Кроме того, названный Дмитрий дал клятвенное письменное заверение польскому королю и римскому папе в том, что приложит все силы, "чтобы все государство Московское в одну веру римскую всех привести и костелы б римские устроити".
      Задуманный план, к неописуемой радости его творцов, неимоверно быстро облекался в плоть и кровь.
      К осени 1604 года Дмитрий уже был на границе с Россией. 20 июня 1605 года при поддержке польских и казацких отрядов он торжественно въехал в Москву; 18 июля продемонстрировал трогательную встречу с любезной матушкой Марией Нагой (матерью убиенного царевича Дмитрия), охотно подыгравшей догадливому прохиндею; 30 июля 1605 года Лжедмитрий венчался на царство, покорив измаявшихся москвичей неслыханными доселе обнадеживающими словами: "Я не царем у вас буду, а отцом, все прошлое забыто ... буду любить вас, буду жить для пользы и счастья моих любезных подданных". "Есть два способа царствовать, - философствовал разнеженный победой самозванец, - милосердием и щедростью или суровостью и казнями; я избрал первый способ; я дал Богу обет не проливать крови подданных и исполню его". 12 ноября 1605 года в Кракове было совершено послом Лжедмитрия Афанасием Власьевым заочное обручение с Мариной. 3 мая 1606 невесту самозванца встречала ликующая Москва. В день свадьбы, 8 мая (по дневнику - 18 мая), Марина была коронована и помазана на царство. Начались небывалые по размаху и роскоши свадебные пиры и празднества. Молодая царская чета упивалась счастьем. Юрий Мнишек потирал руки от удачи, восторг переполнял его душу, а русская казна - его карманы...

Печать Лжедмитрия I.


      В ночь на 17 мая пришло возмездие - Дмитрий был убит, обезображен, брошен в яму, а позже сожжен. Марина, ничего не зная о смерти мужа, успела спрятаться от вбежавших заговорщиков под юбку придворной дамы и осталась жива.
      Десятидневное ее царствование сменилось двухлетним пленом.
      Глава заговора Василий Шуйский, в спешном порядке избранный царем после убийства Лжедмитрия, решил отправить от греха подальше Марину с отцом и видными поляками (всего 375 человек) под охраной 300 стрельцов в Ярославль. В сторону же Польши полетел из жерла пушки пепел сожженного тела самозванца.
      С этого дня, с 26 августа 1606 года, в дневнике появляются строки о Троице-Сергиевом монастыре, поскольку путь Марины в Ярославль пролегал через Троицу.
      "Дня 26... В тот же день, за час до наступления темноты, отправили нас в дорогу, дав нам 300 стрельцов.
      Ночевали мы в Ростокине над рекой Яузой, в миле от Москвы (поляки считают в миле 5 верст, - Ю.П.).
      Дня 27. В Воздвиженском селе, миль 9, верст 45. Тою ночью в Москве сгорела часть Борисова двора, где останавливался пан воевода (Юрий Мнишек, - Ю.П.), и монастырский двор, пострадала также стоящая рядом церковь. От того ночлега в 2 милях стоит каменный монастырь святой Троицы в очень красивом месте. В нем делают всякие чашки и ковши из кореньев etc.
      Дня 28. Ночлег в Дубнах, миль 7, верст 35. Доходили до нас разнообразные слухи о Дмитрии, но либо слишком отрывочные, либо не достойные доверия. (Слух оказался достоверный. На место Лжедмитрия I явился Лжедмитрий II, - Ю.П.).
      Дня 29. Ночлег в Глебовском селе, миль 7, верст 35. В тот же день нагнала нас подвода, на которой очень спешно везли донского казака в переславскую тюрьму... Случилось одному из наших немного поговорить с ним, и он, когда его спросили о Дмитрии, также уверял, что Дмитрий жив. (О появлении Лжедмитрия II никто еще не знал, - Ю.П.).
      Дня 30. Ночлег в Переславле, миль 7, верст 35. Там, в доме царицы, поймали бабу, снявшую кожу с жабы и начавшую что-то колдовать. Но ее вовремя заметили".
      Итак, почтенные пленники России проехали по центральной улице Сергиева Посада, увидели мирный Троице-Сергиев монастырь, где "делают всякие чаши и ковши", и двинулись дальше по еще не разграбленным и не сожженным их соплеменниками русским городам и селам. Народ молча провожал глазами бывшую царицу, ее отца, надменных польских всадников и их охранников-стрельцов. Лишь слухи о якобы живом Дмитрии тревожили русский люд и утешали надеждой Марину. Хотя какая надежда может быть на власть над народом, который тебя терпеть не может за твое презрение к его обычаям и к его вере, а именно этим Марина и отличалась. Попытка переславской жительницы извести гордую полячку колдовством было убедительным подтверждением этой всенародной нелюбви к самозванке.
      Между тем Дмитрий, второй по счету, набирал силы и угрожал трону Шуйского. Шуйский рассылал повсюду грамоты, умолял не верить Лжедмитрию II, доказывал его самозванство и упрашивал народ верить только ему, Шуйскому. Дошли такие грамоты и до Ярославля: "...А что нынче другой такой изменник объявился, - читали поляки обращение Шуйского к народу, - который нашу землю разоряет, собрав войско таких разбойников, каков сам, так что города и замки, одни - взял силою, другие прельстил, назвавшись Дмитрием, - если бы он к вам туда прислал, не верьте ему, но сохраняйте лучше веру мне, которому вы присягнули, и остерегайтесь загонных людей того разбойнического войска, которое стоит под Москвой! А за меня просите Господа Бога, чтобы мне помощь против этих изменников оказал по своей милости".
      Шуйский, боясь возможного контакта Марины и поляков со вторым Дмитрием, решил отправить их на родину и для начала прислал 23 марта 1607 года в Ярославль думного боярина М.М. Салтыкова с заверением о скором освобождении и возвращении пленников в Польшу. Пока предложено было отправить небольшую группу поляков, "чтобы они известили всех о вашем здоровье", но без Марины и ее отца Юрия. В польском дневнике записано:
      Дня 26. Отправили наших в дорогу, в Польшу ли, об этом мы не знаем (...). Всех людей - 64...
      Получили мы... от них тайное послание через несколько дней, присланное из монастыря святой Троицы, что в 12 милях от столичного города Москвы, такого содержания: "Если вы здоровы, хорошо, а мы здоровы. Ждем вас в монастыре святой Троицы. Светлейший господин воевода (то есть Мнишек и Марина, - Ю.П.) не въедет в Москву с немногими людьми. У нас много новых хороших вестей. Ведь татары крымские и казанские ведут войну. Есть много признаков, обещающих сохранение жизни". (И не только. В дневнике автор, пожалуй, с надеждой на реванш, отмечает значительные для поляков даты: 12 мая - "Годовщина несчастного въезда царицы в Москву"; 18 мая - "Годовщина коронации царицы"; 19 мая - "Годовщина свадьбы царицы").
      Написанная по-латыни весточка ободрила поляков. Однако радость сменилась томительным ожиданием, растянувшимся на год с небольшим. Лишь 22 мая 1608 года, согласно заключенному с Польшей перемирия, Марине с отцом разрешено было вернуться на родину с условием, что она не будет претендовать на звание московской царицы, а отец не станет называть Лжедмитрия II зятем.
      25 мая, несмотря на пугающие слухи и жестокую погоду, Мнишки отправились к Москве...
      Автор дневника, не включенный в свиту Марины и переведенный вскоре с оставшимися поляками в Вологду, уже не мог знать, что Мнишки ехали в Москву не мимо, как прежде, Троице-Сергиева монастыря, а окольным путем - через Углич и Тверь, потому что "тушинцы" в открытую разбойничали между Москвой и Ярославлем и могли перехватить Марину с отцом. Не ведал автор и о том, что по дороге из Москвы в Польшу Марину с освобожденными поляками все-таки настигли войска самозванца, что пан Сапега, шедший из Польши с 7000 отрядом на помощь Лжедмитрию II, доставил Марину к ее "мужу" и что она, увидев незнакомого ей человека, все же разыграла радостную супружескую встречу, закрыв глаза на совесть, честь и стыд во имя вожделенного царского величия. Фальшивую царицу подставного Дмитрия отец оставил в Тушино и, получив от "вора" солидный куш за дочь, через четыре месяца припожаловал домой.
      К этому времени и последняя партия поляков двинулась к Москве по Ярославскому тракту, где уже вовсю хозяйничали мародеры Лисовского и Сапеги, чьи войска безуспешно осаждали Троицкий монастырь с 27 сентября 1608 года - "воронье гнездо", как презрительно называл монастырь буйный пан Сапега. (Автор дневника записал, что в октябре 1608 года в Ростове был пленен, отправлен в Тушино и там провозглашен патриархом всея Руси под именем Филарет митрополит ростовский Федор Никитич Романов, отец будущего царя Михаила, - Ю.П.).
      25 ноября 1608 года в дневник заносится следующая запись: "Взяв, что получше, бахматов московских (боевых коней, - Ю.П.), обзаведясь знаменами на древках, сели мы на лошадей, более 200 человек, и шли так под командой до самой Троицы. Ночлег в Александровской слободе.
      Дня 26. Дав знать о себе пану Сапеге, гетману над теми, которые под Троицей стояли, шли мы до лагеря, за полмили перед которым сам пан гетман, паны ротмистры и очень многие товарищи и братья наши спешили нас приветствовать. Какова там радость и веселье наши были, трудно описать. Проводив нас таким образом в лагерь (под Троице-Сергиевым монастырем, - Ю.П.), они нас сразу между собой разобрали и всем необходимым снабдили.
      Дня 27. Вылазку "москва", как всегда, так и теперь, бесчестную (не по польским правилам хорошего тона, - Ю.П.) учинила, ибо под стены наших всадников подпустив на расстояние выстрела, имела уже намеченную цель на ровном месте. Выезжали мы (бывшие пленники с автором дневника и поляки, стоявшие под Троицей и осаждавшие монастырь, - Ю.П.) охотно верхом на дело, но от выездов очень мало пользы было. Ибо они (защитники Троицы, - Ю.П.) вероломно сразу в окопы удирали, откуда из мушкетов часто наносили урон нашим. И в этот день двух подстрелив (поляков, - Ю.П.), одного схватили, когда он подступил к самой стене. С их стороны 20 трупов на поле осталось, людей, застреленных во время погони".
      Чувствуется, что в эти дни Сапега предвкушал скорую победу над "троицкими сидельцами", часто пировал и красовался перед стенами монастыря. Чтобы понять, как со стороны русских смотрелся Сапега со своими войсками, обратимся к "Сказанию Авраамия Палицына", описавшего хвастливое поведение Сапеги, правда, чуть раньше - 13 октября.
      "Того же месяца в 13 день Сопега сотвори пир велик на все войско свое и на крестопреступников русских изменников. И чрез день весь бесящеся играюще и стреляюще, к вечеру же начяшя скакати на бахматех своих многия люди и з знамены по всем полям по клемянтеевским и по манастырским около всего монастыря. По сем и Сопега из своих табар вышел с великими полки въоруженными и стал своим полком у туров за земляным валом против погреба и Келарские и Плотнишные башни и до Благовещенскаго врага, а Лисовского Александра полцы - по Терентеевской рощи и до Сазанова врага и по Переславской и по Углецкой дороге по Заволовию двору до Мишутина врага. Из наряду же из-за всех туров, изо многих пушек и пищалей по граду биюще беспрестани (...).
      В нощи же той на первом часу множество пеших людей литовских и руских изменников устремишяся к монастырю со всех стран с лествицы и с щитами и с тарасы рублеными на колесех и заиграшя во многиа игры, начяшя приступати ко граду; граждане же биахуся с ними с стен градных, тако же изо многих пушек и пищалей, и, елико можаху, много побишя литвы и руских изменников (…). Они же, пьянством своим изгубивше много, отоидошя от града. Тарасы же, и щиты, и лествицы пометашя".
      "Дня 28. На стычках товарища с пахоликом легко ранили, "москвы" 8 человек убито.
      Дня 29. Послали на переговоры, но безрезультатно.
      Дня 30. Выехали мы из того лагеря к другому, большому, под столицу Москву (в Тушино, - Ю.П.), но не без какой-то тревоги. Опасались мы налета, а именно из одного монастыря, мимо которого наш путь лежал. И татарами также в дороге пугали. Все же не без Божьей милости ничего с нами дурного тогда не произошло, и благополучно мы остановились на ночлег, который в тот день случился в Дмитрове, верст 20. Этот город был когда-то большим поселением, как то обширные застроенные места показывают, но теперь сожжен и сильно опустошен".
      Как видим из дневника, бывшие пленники-поляки пять дней гостили в стане Сапеги у стен Троице-Сергиева монастыря, выходили померяться силами с защитниками крепости, участвовали в переговорах с упрямой "москвой", пировали и веселились так, "что трудно описать", и отбыли в Тушино, снабженные земляками "всем необходимым" добром, наворованным и отнятым их соотечественниками у окрестных жителей.
      О том, как бесчинствовали поляки вокруг Троицы, сообщается в случайно сохранившемся в русских архивах письме:
      "Приезжают к нам многие ратные загонные люди, - жалуются на поляков люди из с. Иркова, - и твое царское богомолье церковь разорили, нас бьют и пытают разными пытками из-за денег и животы наши - лошадей, быков, коров, свиней, овец и всякую животину и одежду отобрали, жен наших и дочерей берут на постелю силой, а иные девки и женки от позора убегают, в нынешнюю зимнюю пору от стужи померли. Деревню Поддатневу ратные люди разграбили и выжгли, а что оставалось от хлеба, ржи и овса, и весь тот овес перемолотили и в пиве варят, а тот хлеб и пиво нами же в таборы возят, да на нас же правят для себя большие кормы - яловиц, кабанов, овец, а взять негде, стали наги, босы и голодны и головы приклонить негде".
      Негде было приклонить голову и посадским жителям, изнывающим от поборов, голода, ран, увечий и болезней (о чем позже расскажет в своем "Сказании" Авраамий Палицын). Сожжен и опустошен был не только Дмитров. За время 16-месячной осады монастыря в окрестностях Сергиева Посада поляками было сметено с лица земли 36 монастырских селений, а из 387 крестьянских дворов в Бужанинове, Сваткове, Выпукове, Глинкове, Шарапове, Дерюзине и других уцелело в округе всего 89.
      Но пана Рожнятовского, предводителя хоругви воеводы Юрия Мнишка, если в самом деле он вел дневник, чужая боль не волновала. Он аккуратно заносит в дневник, что 2 декабря в Тушино "сам царь с панами нашего отряда сделал нам смотр", что гонец пана Сапеги приезжал из Троицы к Лжедмитрию II за жалованием, что 9 января 1609 года "из столичного града Москвы вышел какой-то отряд, возможно, на помощь Троице" и что "вслед за ним двинулось сильное подкрепление, но, как говорили, повернули его назад, а те не могли найти дорогу". И последнее утешительное для них известие получили они от гонца пана Сапеги из-под Троицы 11 января 1609 года о том, "что под Троицей захватили и перебили до 200 человек "москвы", и известили также, что Вологда и Галич сдались, а в Костроме всех побили" (Кострома и Галич действительно сдались Лжедмитрию, а Вологду им взять не удалось, - Ю.П.).
      Обрадованные кровавыми успехами своих сородичей бывшие ярославские пленники, автор дневника и пан воевода Юрий Мнишек пересекли 30 января границу с Россией и встретились с любимой Польшей. Марина осталась с Лжедмитрием II.
      "Пусть имя Господа будет свято!" - так закончил свои записи безымянный автор "Дневника Марины Мнишек".
      А брошенная отцом на произвол судьбы Марина Мнишек жила в Тушино при муже-самозванце, который однажды, не выдержав натиска русских войск, облачившись в мужицкое тряпье, забыв про жену, но прихватив своего шута, удрал в Калугу, где предался пьянству и разгулу. Через некоторое время Марина, покинутая супругом, беременная, отважно бросилась, переодевшись гусаром, за мужем в Калугу в ночь на 17 февраля 1610 года.
      Нет, не за мужем устремилась она, а за ускользавшим из ее рук российским престолом. "Я уезжаю, - заявила она в письме оставшимся в Тушине воинам, - как для защиты доброго имени, добродетели, сана - ибо, будучи владычицей народов, царицей московской, возвращаться в сословие польской шляхтенки и становиться опять подданной не могу, - так и для блага сего воинства, которое, любя добродетель и славу, верно своей присяге".
      Сбившись с пути, Марина оказалась не в Калуге, а в Дмитрове, где отсиживался отброшенный от Троицы войсками Скопина-Шуйского самонадеянный пан Сапега. Помудревший за это время Сапега посоветовал ей бросить все и отправиться к отцу с матерью, но упрямая Марина рвалась к мужу.
      Из Калуги она с войсками Лжедмитрия II ходила к Москве, затем бежала снова в спасительную Калугу, требовала от самозванца новых походов и побед, но вконец деморализованный муж неотвратимо шел к своей гибели - 11 декабря 1610 года Лжедмитрия II убили.
      В этот же день Марине привезли бездыханное изрубленное тело Лжедмитрия с отсеченной головой... Вскоре родился у Марины сын Иван, наследник самозванного царя, и с ним воскресли погибшие было надежды на московский трон.
      Исполнителем ее неистребимой мечты остаться московской царицей теперь уже с помощью престолонаследника Ивана становится И.М. Заруцкий, предводитель казачьих отрядов. С ним и с сыном Марина пойдет разорять Москву, потом побежит за Дон, будет скрываться в Астрахани, прятаться на Яике, будет поймана, скована и доставлена в Москву. Заруцкого посадят на кол, четырехлетнего сынишку повесят. Марину препроводят в тюрьму. Там, в заточении, "политическая авантюристка", как определит ее энциклопедия, Марина Мнишек тихо скончается "от болезни и с тоски по своей воле" летом 1614 года.