Маркиз де Кюстин

( 1790 – 1857 )
      ...Эти насекомые остаются в наследство от паломников, стекающихся к Троице со всех концов Российской империи, и размножаются в невероятном количестве под сенью раки святого Сергия
Маркиз де Кюстин

      Ни одна книга не задевала так самолюбия русского читателя, как книга "Россия в 1839 г." маркиза де Кюстина, проехавшего по России летом 1839 года от Петербурга и Москвы до Нижнего Новгорода с заездом в Троице-Сергиев монастырь. Русские увидели свой образ в зеркале француза и, с ужасом отшатнувшись от него, на 150 лет стыдливо припрятали свое отражение, чтобы не огорчать своих соплеменников и не лишать их наивной веры в свое самобытное превосходство. Отзыв Кюстина о России полностью перевели и напечатали под заголовком "Николаевская Россия" лишь в 1990 году, взяв за основу первую публикацию его книги "Издательством политкаторжан" в 1930 году.
      Готовясь к поездке в Россию, Кюстин прочитал "Историю России и Петра Великого" Сегура, "Историю государства Российского" Карамзина в переводе Жофре и популярные на Западе "Записки о Московии" начала XVI века Сигизмунда Герберштейна. Кюстин встречался с русскими людьми в парижских салонах, видел пышный приезд в Париж сына Николая I Александра в сопровождении царедворцев, пропитанных "смесью самоуничижения и надменности", и беседовал на борту парохода "Николай I" с русским вельможей, который, возвращаясь домой, на все лады ругал свою постылую родину.
      Астольф де Кюстин родился в Нидервиллере 18 марта 1790 года в самый разгар Великой французской революции. По решению Конвента его дед был казнен 28 августа 1793 года, а в январе 1794 года взошел на эшафот и его двадцатишестилетний отец. Мать была арестована и после освобождения укрылась с сыном в Лотарингии. Юный Кюстин возненавидел революцию и провозглашенную демократию и лелеял надежду на возвращение монархии. Поэтому он и поехал в самодержавную Россию, чтобы увериться в правоте своих монархических взглядов.
      До поездки в Россию Кюстин много путешествовал, публикуя свои путевые заметки об Англии, Шотландии, Калабрии, Испании, писал драматические и прозаические произведения, переводил английских поэтов и сотрудничал в журналах. В литературных кругах Франции Кюстин был известен и как талантливый литератор, друг писателя Франсуа Шатобриана и завсегдатай блистательного салона мадам Рекамье, и как остроумный, любезный и мудрый собеседник, наследник старинной аристократической семьи. Таким его знали и в России среди образованных людей и в царском доме. Поэтому Кюстину по приезде в Россию был оказан роскошный прием и подчеркнутая благосклонность его величества - в надежде, что французский известный писатель воспоет славу российской империи и ее императору Николаю I и восстановит в глазах Европы его пошатнувшуюся после 1830 года репутацию. Но расточаемые знаки монаршего внимания не заслонили от маркиза печальной русской действительности, и он вынужден был признаться, что деспотизм, монархия, к которым так тянулась его душа, - "самый аморальный из всех существующих образов правления" и что "каждый, близко познакомившийся с царской Россией, будет рад жить в какой угодно другой стране".
      Царь Николай I, прочитав книгу Кюстина, в сердцах заявил: "Моя вина: зачем я говорил с этим негодяем!" - особенно негодуя на замечание маркиза, что "императору напрасно носить корсет, так как живот можно уменьшить, но совершенно уничтожить его невозможно".

Д.Доу. Николай I.
Гравюра с оригинала. 1826 г.


      Тотчас же и подпевалы его величества, с "пламенной любовью к государю и отечеству (Н.И. Греч), обозвали Кюстина подлецом, собакой, сумасшедшим, лицемерным болтуном; книгу "неблагодарного путешественника" - "гнусное творение", "собрание пасквилей и клеветы" - запретили, имя предали забвению, предварительно опозорив ее беспомощной критикой и противопоставив книге Кюстина верноподданнически-холопское восхваление царя и его отеческого правления в спешно изданных статьях. Ф.И. Тютчев поиронизировал на этот счет, сказав, что эти "так называемые заступники России" похожи на людей, прикрывающих своими зонтиками вершину Монблана от палящего солнца.
      Однако высочайший запрет не помешал французским изданиям разойтись по стране. "Печатную пощечину" России можно было найти, по свидетельству современников, в любом порядочном доме. "Тягостно влияние этой книги на русского, - писал А.И. Герцен в 1843 году, - голова склоняется к груди, и руки опускаются; и тягостно от того, что чувствуешь страшную правду, и досадно, что чужой дотронулся до больного места..." "Без сомнения, это - самая занимательная и умная книга, написанная о России иностранцем".
      Лучшие умы России (Жуковский, Тютчев, Хомяков, Достоевский и другие) находили в книге Кюстина много неоспоримой правды, но укоряли автора за ту дерзкую легкость, с которой он позволил себе судить о "самых важных и возвышенных вопросах" (Тютчев), вопросах болезненных и неразрешимых.
     

Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной, -


отзовется Федор Иванович Тютчев после долгих раздумий в 1855 году на мнения иноземцев о родном крае "долготерпенья", о России, противопоставив холодным выкладкам зарубежного ума необычность, непознаваемость уклада русской жизни, которую невозможно измерить общим европейским аршином. "Как-то упорно не поддаемся мы до сих пор на обмерку нас европейским аршином", - скажет вслед за Тютчевым Ф.М. Достоевский. Да, признается он, "здесь все хаос, все смесь... но зато все жизнь и движение", и "может быть, России предназначено ждать, пока вы (европейцы, - Ю.П.) кончите", чтобы, "начав с того, чем вы кончите... увлечь всех за собою". Но и по сей день наша несуразная жизнь непонятна не только иностранцам, но и самим себе. "А мы живем себе и живем. Наперекор и в надежде... у нас не жизнь, а кошмар. Да, кошмар! Да, ужасно! Кто спорит? Конечно, так жить нельзя!.. но можно", - заявил в интервью 26 августа 1997 г. кинодокументалист Тофик Шахвердиев.
      К несчастью, горькая первоначальная обида на заезжего маркиза застила глаза передовых читателей - они не заметили проникновенных слов Кюстина о простом русском народе, о богатстве его души, о природном изяществе, сметливости и красоте. В смиренной наготе русского народа Кюстин увидел "цвет человеческой расы", его "избранность", а в снедаемых завистью и унижением сыновьях священников и мелких дворян увидел людей, которые начнут "грядущую революцию в России".
      Европа с жадностью читала эту книгу о "любопытной и странной нации", и русским было стыдно... Стыдно за "страну рабов, страну господ" (Лермонтов), за этого "колосса на глиняных ногах" (Кюстин), стыдно за безудержные кутежи и выставляемое богатство, за варварство и нищету, за "беспредельную власть и ничтожность личности перед нею" (Герцен), стыдно за самоуничижение и извечное преклонение перед Западом, за отсутствие у русских самоуважения и правового общественного сознания, замененного палочной дисциплиной и почти суеверной любовью к правителям, за то, что "весь русский народ, от мала до велика, опьянен своим рабством до потери сознания", что "правительство в России живет только ложью, ибо и тиран, и раб страшатся правды". Стыдно и больно за то, что "Россия во всем отстала от Запада на четыре столетия" (Кюстин).
      Броские, убийственные обобщения, в поспешности которых так укоряли Кюстина, не только не ослабли в своей правоте за полутораста последующих лет, но стали бесспорным фактом и нашей сегодняшней жизни.
      Приведем самые краткие, самые хлесткие высказывания маркиза де Кюстина о русской действительности, опустив авторские доказательства в надежде, что читатели сами найдут неопровержимые подтверждения наблюдениям французского путешественника.
      К примеру, Кюстин утверждает: "В России низшие классы редко обращаются в суд за разрешением своих тяжб. Это интенктивное нерасположение к суду кажется мне верным признаком несправедливости судей ... В России почти все тяжбы прекращаются вмешательством администрации". Нас, притерпевшихся к своим нравам, это нисколько не удивляет, а вот глава американской фирмы по доставке грузов Брад Пилстикер заявляет корреспонденту "Вечерней Москвы" (24 декабря 1996 г.): "В России никто не обращается в полицию ни по какому поводу, мало кто обращается и в суд. Нужно искать другие пути и способы защиты своих интересов". Так что можно только порадоваться устойчивости наших порядков и... впасть в отчаяние вместе с благородным Кюстином от роковой безысходности.
      "Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног, - написал А.С. Пушкин в 1826 году Вяземскому, - но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство". И все же, как ни обидны и огорчительны для нас слова Кюстина, их горечь стоит изведать...
      - Нужно побывать в России, чтобы узнать, до каких размеров может дойти пренебрежение богатого к жизни бедного, и чтобы понять, какую вообще малую цену имеет жизнь в глазах человека, осужденного влачить дни под игом абсолютизма ... Богатые здесь не сограждане бедных.
      - Вот бедствие, постоянно угрожающее России: народная анархия, доведенная до крайности - в том случае, если народ восстанет, должно помнить, что месть народа будет более ужасна, что он невежествен и исключительно долготерпелив (...), в народе - гнетущее чувство беспокойства, в армии - невероятное зверство, в администрации - террор (...), в церкви - низкопоклонство и шовинизм, среди знати - лицемерие и ханжество, среди низших классов - ничтожество и крайняя нужда. И для всех и каждого - Сибирь. Такова эта страна, какою ее сделала история, природа или провидение.
      - Жизнь человеческая не имеет здесь никакой цены.
      - Благодаря нависшему над головами всех террору, рабская покорность становится незыблемым правилом поведения.
      - Чтобы жить в России, скрывать свои мысли недостаточно - нужно уметь притворяться. Первое полезно, второе - необходимо.
      - В России деспотизм - на троне, но тирания - везде.
      - Русский государственный строй - это строгая военная дисциплина вместо гражданского управления, это - перманентное военное положение, ставшее нормальным состоянием государства.
      - Мания смотров, парадов и маневров имеет в России характер повальной болезни.
      - Лгать здесь - значит охранять престол, говорить правду - значит потрясать основы.
      - Нигде монарху сильнее не льстят и нигде его меньше не слушаются, чем в России.
      - Русские - первые актеры в мире.
      - Однажды прибегнув к обману для того, чтобы управлять людьми, трудно остановиться на скользком пути. Новая кампания - новая ложь. И государственная машина продолжает работать.
      - Это какой-то перманентный заговор беззастенчивой лести, заговор против истины с единственной целью доставить удовлетворение тому, кто, по их мнению, желает блага для всех и это благо творит. (Не без влияния этих льстецов Николай I уверился в том, что "никто не может быть душою более русским", чем он. "Желание улучшить участь русского народа - для меня несравненно выше, чем жадность к новым завоеваниям», - рисовался перед Кюстином Николай и для подтверждения своего единения с народом пригласил Кюстина хотя бы поприсутствовать на царском празднике в Петергофе, где будут и крестьяне. Кюстина потрясла и эта мнимая дружба с простонародьем, и эти колоссальнейшие затраты ради нескольких часов фальши, и это вымученное веселье «по команде». "Я понимаю абсолютную монархию, - доказывал император Кюстину, - потому что сам ее возглавляю. Но представительного образа правления я постигнуть не могу. Это - правительство лжи, обмана, подкупа. Я скорее отступил бы до самого Китая, чем согласился бы на подобный образ правления", - Ю.П.).
      - ...обычное русское лукавство: закон обнародован и ему повинуются... на бумаге. Этого правительству довольно.
      - Это страна, в которой правительство говорит, что хочет, потому что оно одно имеет право говорить.
      - Все здесь есть, не хватает только свободы, то есть жизни.
      - Только крайностями деспотизма можно объяснить царствующую здесь нравственную анархию. Там, где нет законной свободы, всегда есть свобода беззакония.
      - Страх никогда ... не создает порядка, а только прикрывает хаос. Где нет свободы, там нет души и правды.
      - Гнет рождает возмущение, возмущение вызывает меры предосторожности, последние, в свою очередь, увеличивают опасность восстания.
      - Абсолютная власть становится слишком страшной, когда она сама испытывает страх пред окружающим.
      - В России существование окружено такими стеснениями, что каждый, мне кажется, лелеет тайную мечту уехать куда глаза глядят, но мечте этой не суждено претвориться в жизнь. Дворянам не дают паспорта, у крестьян нет денег, и все остаются на месте, сидят по своим углам с терпением и мужеством отчаяния. Самоотречение и покорность, считающиеся добродетелями в любой стране, превращаются здесь в пороки, ибо они способствуют неизменности насильственного порядка вещей.
      - Несчастная страна, где каждый иностранец представляется спасителем толпе угнетенных, потому что он олицетворяет правду, гласность и свободу для народа, лишенного всех этих благ.
      - Все сумрачно и натянуто в России. Даже души здесь вытянуты по ранжиру. Только редко-редко прорываются наружу страсти, и тогда все летит вверх ногами.
      - Больше всего меня возмущает то, что в России самое утонченное изящество уживается рядом с самым отвратительным варварством.
      - Ведь немногим больше ста лет тому назад они были настоящими татарами. И под внешним лоском европейской элегантности большинство этих выскочек цивилизации сохранило медвежью шкуру - они лишь надели ее мехом внутрь. Но достаточно их чуть-чуть поскрести - и вы увидите, как шерсть вылезает наружу и топорщится (...). К несчастью, эти варвары знакомы с огнестрельным оружием. (Кюстин пишет, что русские "теперь ни к чему не способны, кроме покорения мира", и что России суждено "покарать испорченную европейскую цивилизацию новым нашествием с Востока", - Ю.П.).
      - Убедить его (народ, - Ю.П.) нельзя, его можно только поработить.
      - В России ничто не называется своим именем, - слова и названия только вводят в заблуждение. В теории все до такой степени урегулировано, что говоришь себе: "При таком режиме невозможно жить". Но на практике существует столько исключений, что, видя порожденный ими сумбур противоречивейших обычаев и навыков, вы готовы воскликнуть: "При таком положении вещей невозможно управлять".
      - Когда солнце гласности взойдет, наконец, над Россией, оно осветит столько несправедливостей, столько чудовищных жестокостей, что весь мир содрогнется.
      - К исторической истине в России питают не более уважения, чем к святости клятвы. Подлинность камня здесь так же невозможно установить, как и достоверность устного или письменного слова. При каждом монархе здания переделываются и перестраиваются по прихоти нового властелина. И благодаря дикой мании ... ни одно сооружение не остается на том месте, где его воздвиг основатель. Буря царских капризов не щадит даже могил. (Кюстин был ошеломлен, когда узнал, что древний собор Нижнего Новгорода вовсе и не древний, а год назад построенный по воле императора Николая I, и по его же прихоти останки национального героя России Минина переместили в это новое здание. Действительно, "в России копируют все, даже время", и "в умении подделывать работу времени русские не знают себе соперников").
      - В России жертвы произвола могил не имеют.
      - У русских есть лишь название всего, но ничего в действительности. Россия - страна фасадов.
      - Для русских название, ярлык - это все.
      - Здесь любят все показное, все, что блестит.
      - Россия - страна совершенно бесполезных формальностей.
      - В России климат уничтожает физически слабых, правительство - слабых морально. Выживают только звери по природе и натуры сильные как в добре, так и в зле. Россия - страна необузданных страстей и рабских характеров, бунтарей и автоматов, заговорщиков и бездушных механизмов.
      - Стоит ли поэтому удивляться хвастовству русских, для которых природа только лишний враг, побеждаемый их упорством (...). В основе всех их развлечений неизменно кроется радость и гордость одержанной победы", "чтобы скрыть бедность земли и скупость полярного неба".
      - ...самый ничтожный человек, если он сумеет понравиться государю, завтра же может стать первым в государстве. Милость земного божества является здесь надежной приманкой, заставляющей честолюбцев проделывать чудеса...
      - (Чиновничество считает себя, - Ю.П.) частью великой государственной машины. А между тем эти частицы государственного механизма, слепо выполняющие чужую волю, подобны всего лишь часовым колесикам, - в России они называются людьми.
      - Русские помещики - владыки, и владыки, увы, чересчур самодержавные, в своих имениях. Но, в сущности, эти деревянные самодержавцы представляют собой пустое место в государстве. Они не имеют политической силы...
      - Они (русские, - Ю.П.) не лишены природного юмора, но ум у них подражательный и потому скорее иронический, чем созидательный. Насмешка - отличительная черта характера тирана и раба. Каждый угнетенный народ поневоле обращается к злословию, к сатире, к карикатуре. Сарказмами он мстит за вынужденную бездеятельность и за свое унижение.
      - Презрение к тому, чего они не знают, кажется мне доминирующей чертой русского национального характера. Вместо того чтобы постараться понять, русские предпочитают насмехаться... Ирония выскочки может стать уделом целого народа.
      - Я убедился, что русские относятся к нам иронически и неприязненно. Они нас ненавидят, как всякий подражатель того, кого он копирует.
      - Русские стараются все ужасы своей истории поставить под защиту веры. (Обычай канонизировать видных деятелей, - Ю.П.).
      - В России народ не знает арифметики. Со стародавних времен он считает при помощи костяшек, движущихся по прутьям в деревянных рамах (такие счеты и сейчас еще в ходу у нас, - Ю.П.).
      И этому-то "невыносимо угнетаемому", живущему "в отравленном деспотизмом воздухе", "лишенному законных гарантий своих прав" народу, которого веками пытались переделать, перестроить, перевоспитать, поднять или подмять и которого сам автор предлагает "заново создать", аристократ маркиз де Кюстин посвятит самые трепетные строки своих путевых заметок.
      Чем дальше отъезжал Кюстин от Петербурга и царского двора, тем свободнее и легче становилось на душе его. Тлетворное влияние тирании оставалось позади, и проступали исконные, природные черты русской нации. Москва предстала перед ним "воздушным городом", "не имеющим себе подобного в Европе", где дышалось "вольнее, чем в остальной империи". Конечно, в отличие от казенного императорского Петербурга и его архитектурной заимствованной роскошью на фоне серого холодного неба Москва порадовала издали взыскательный глаз маркиза, но, когда он проехался по булыжным московским мостовым и изрядно намял бока в своей элегантной коляске, он записал, что это "большой торговый город, хаотический, пыльный, плохо застроенный", где "множество церквей и домов всевозможных стилей, за исключением хорошего", и где "во всем виден беспорядок и произвол". По соседству с роскошными аристократическими покоями, "обставленными в английском духе", мирно уживаются "домашняя грязь и истинно азиатский беспорядок".
      Зато истинное наслаждение испытал отчаявшийся Кюстин от встреч с обычными русскими людьми вдали от обеих столиц. Он признался, что "у русского народа, безусловно, есть природная грация, естественное чутье изящного, благодаря которому все, к чему он прикасается, приобретает поневоле живописный вид". Он заметил, разрушая бытующее веками мнение о природной лености русского мужика, что "русский крестьянин трудолюбив и умеет выпутаться из затруднений во всех случаях жизни". Да и извечный порок русского человека постоянно прикладываться к бутылке воспринят был Кюстином более чем благодушно и с пониманием: "Величайшее удовольствие русских - пьянство, другими словами - забвение. Несчастные люди! Им нужно бредить, чтобы быть счастливыми. Но вот что характеризует добродушие русского народа: напившись, мужики становятся чувствительными, и вместо того, чтобы угощать друг друга тумаками, по обычаю наших пьяниц, они плачут и целуются. Любопытная и странная нация! Она заслуживает лучшей участи".
      "Чем ближе подъезжаешь к Ярославлю, тем красивее становится население, - пишет Кюстин, завороженный и красотой, и сноровкой, и музыкальностью русского народа, предваряя основное направление развивающейся русской литературы. - Я не уставал любоваться тонкими и благородными чертами лиц крестьян (...). Русские, как я не раз отмечал, народ чрезвычайно красивый. Замечательно приятен и их голос, низкий и мягкий, вибрирующий без усилия (...). Это единственный из европейских языков, теряющий, по-моему, в устах образованных классов. Мой слух предпочитает уличный язык его салонной разновидности (...).
      Грусть, скрытая под личиной иронии, наиболее распространенное здесь настроение, особенно в гостиных, ибо в последних больше, чем где-либо, нужно скрывать печаль. Отсюда саркастический, насмешливый тон всех разговоров. Народ топит свою тоску в молчаливом пьянстве, высшие классы - в шумном разгуле. Таким образом, один и тот же порок обнаруживается в разных формах у раба и у господина (...). Во всех классах, правда, проявляется врожденное изящество, какая-то естественная деликатность, которую не уничтожили ни варварство, ни заимствованная цивилизация (...).
      Славянин по природе сметлив, музыкален, почти сострадателен, а вымуштрованный подданный Николая - фальшив, тщеславен, деспотичен и переимчив, как обезьяна. Лет полтораста понадобится для того, чтобы привесть в соответствие нравы с современными европейскими идеями (...). Теперь же глубокая рознь между сословиями делает общественную жизнь в России аморальной и невыносимо тяжелой. (Нынешнее официальное стремление возродить былую Россию не есть ли восстановление этой "аморальной" общественной жизни? - Ю.П.).
      Русский крестьянин не знает препятствий, но не для удовлетворения своих желаний (несчастный слепец!), а для выполнения полученного приказания. Вооруженный топором, он превращается в волшебника и вновь обретает для вас культурные блага в пустыне и лесной чаще. Он починит ваш экипаж, он заменит сломанное колесо срубленным деревом, привязанным одним концом к оси повозки, а другим концом волочащимся по земле. Если телега ваша окончательно откажется служить, он в мгновение ока соорудит вам новую из обломков старой. Если вы захотите переночевать среди леса, он в несколько часов сколотит хижину и, устроив вас как можно уютнее и удобнее, завернется в свой тулуп и заснет на пороге импровизированного ночлега, охраняя ваш сон, как верный часовой, или усядется около шалаша под деревом и, мечтательно глядя в высь, начнет вас развлекать меланхолическими напевами, так гармонирующими с лучшими движениями вашего сердца, ибо врожденная музыкальность является одним из даров этой избранной расы. Но никогда ему не придет в голову мысль, что по справедливости он мог бы занять место рядом с вами в созданном его руками шалаше".
      Читаешь эти строки французского путешественника и невольно вспоминаешь и "расторопного ярославского мужика" "с одним топором и долотом", и сноровистого мужика, который двух генералов прокормил, читаешь и думаешь: а не маркиз ли де Кюстин настроил Гоголя и Салтыкова-Щедрина написать и вдохновенную "Тройку", и горькую сказку...
      "Долго ли будет провидение держать под гнетом этот народ, цвет человеческой расы? Когда пробьет для него час освобождения, больше того, час торжества? Кто знает? Кто возьмется ответить на этот вопрос? - вопрошает Кюстин и продолжает сокрушаться о тяжкой доле чужого для него народа. -
      Печальные тона русской песни поражают всех иностранцев. Но она не только уныла - она вместе с тем и мелодична и сложна в высшей степени (...). Русские не умеют восставать против угнетения, но вздыхать и стонать они умеют (...) - песня их есть замаскированная жалоба. Эти скорбные звуки - те же признания и могут превратиться в обвинения. При деспотическом режиме даже искусство, в том случае, если оно имеет национальный отпечаток, теряет свой безобидный характер и становится скрытым протестом".
      "Тягостное чувство, не покидающее меня с тех пор, как я живу в России, усиливается от того, что все говорит мне о природных способностях угнетенного русского народа. Мысль о том, чего бы он достиг, если бы был свободен, приводит меня в бешенство", - с этим чувством маркиз де Кюстин и покинул Россию Николая I, давящее самодержавие которого испытал на себе и своем поколении И.С. Аксаков, защитник русских устоев, написавший после смерти Николая, что царь "сгубил, заморозил наше поколение, лучшие годы жизни ушли безвозвратно, проведены в самой удушливой атмосфере".
      Кюстин не интересовался русской литературой, считая ее подражательной и даже Пушкина не решаясь назвать "национальным русским поэтом", и не знал, какой беспощадный суд вершила она и вершит над русской действительностью, начиная с Радищева и до Валентина Распутина, и с какой мощью звучал ее голос в защиту своего народа и в осуждение его поработителей. Он лишь заверил читателя, что "книга под заглавием "Русские в оценке самих же русских", если таковая могла бы быть написана, "была бы для них очень сурова и безжалостна".
      В сумрачной стране азиатского беспорядка и произвола, тоски и гнета, фальши и лести, невоздержанности, недобросовестности, нерасчетливости домашняя грязь, нечистоплотность, отсутствие домашнего комфорта приводили изысканного маркиза в самое крайнее неистовство. Клопы, блохи, неведомые ему тараканы не давали Кюстину покоя ни в чопорном светском Петербурге, ни в вольной Москве, ни в богочтимой Троице, ни в Нижнем. Поэтому нетрудно понять, почему в кровь искусанный теми же тварями, что и в столицах, Кюстин так скупо отозвался о Троице-Сергиевом монастыре (эта глава из книги Кюстина с незначительным сокращением приводится ниже), увидев в нем лишь то же хвастовство безудержным богатством, ту же шпиономанию, ту же хаотичность и безвкусицу застройки, ту же фасадность и бессмысленные формальности, что и повсюду на Руси. К слову сказать, ни один из известных русских писателей не оставил возвышенных слов о Троицкой обители, за исключением истосковавшихся по родине эмигрантов.
     

Глава ХХII

Отъезд из Москвы.- Троице-Сергиев монастырь.-
Разговор о поляках.- Любознательность фельдъегеря.-
Вторая битва с клопами.- Осмотр лавры.- Роскошь
церковного убранства.- "Стыдливость" монахов.


      Для поездки в Нижний я нанял тарантас на рессорах, чтобы поберечь свою коляску. Но этот экипаж местного производства оказался не многим прочнее моего, на что обратил внимание один москвич, пожелавший меня проводить.
      - Вы меня пугаете, - сказал я ему, - потому что мне надоели починки на каждой станции.
      - Для продолжительного путешествия я бы советовал вам запастись другим экипажем, но такую поездку он выдержит.
      Эта "небольшая поездка" измеряется, однако, включая крюк для посещения Троице-Сергиева монастыря и Ярославля, четырьмя сотнями лье, причем, как меня уверяют, лишь полтораста придется сделать по отвратительным дорогам. По принятому русскими способу измерять расстояния, видно, что они живут в стране, не уступающей по размерам всей Европе, если даже оставить в стороне Сибирь.

Рака с мощами
Сергия Радонежского
в Троицком соборе монастыря.
Современная фотография.


      Действительно, дорога оказалась ужасной - и не только на протяжении трети всего пути. Если верить русским, все дороги у них летом хороши. Я же нахожу их из рук вон плохими. Лошади вязнут по колена в песке, выбиваются из сил, рвут постромки и каждые двадцать шагов останавливаются. А выбравшись из песку, вы попадаете в море грязи, из которой торчат пни и огромные камни, ломающие экипажи и калечащие лошадей.
      По такой же дороге мне пришлось прокатиться для того, чтобы попасть в Троице-Сергиев монастырь, историческую обитель, лежащую на расстоянии двадцати лье от Москвы. Я расположился там на ночь, когда мне доложили, что меня хочет видеть знакомый, выехавший из Москвы спустя несколько часов после моего отъезда. Этот господин, безусловно заслуживающий доверия, подтвердил уже слышанные мною известия, а именно, что в Симбирской губ. недавно было сожжено правительством 80 деревень в результате крестьянского бунта (далее Кюстин передает разговор на актуальную тему: о Польше, - Ю.П.).
      ... я вернулся к прерванным записям. Теперь я прячу их между листами оберточной бумаги. Я уже говорил, как я боюсь внезапного обыска и как скрываю от фельдъегеря свою страсть к корреспонденции. Недавно я убедился, что он заходит ко мне в комнату, предварительно спросив разрешение у моего Антонио. Итальянец может потягаться в лукавстве с русскими. Антонио служит у меня камердинером уже пятнадцать лет. У него голова современного римлянина и благородное сердце его древних предков. Я бы не рискнул отправиться в Россию с обыкновенным слугою и уж, во всяком случае, не отважился бы тогда писать. Но, имея Антонио в качестве контрмины против фельдъегеря с его шпионством, я чувствую себя до известной степени в безопасности.
      Известные своим беспристрастием москвичи уверили меня, что я найду в монастыре очень сносное место ночлега. Действительно, монастырское подворье, расположенное вне ограды лавры, оказалось довольно внушительным зданием с просторными и по внешнему виду вполне подходящими для жилья комнатами. Но, увы, внешность была обманчива. Не успел я улечься с обычными предосторожностями, как убедился, что на этот раз они меня не могут спасти, и вся ночь прошла в ожесточенной битве с тучами насекомых. Каких там только не было! Черные, коричневые, всех форм и, боюсь, всех видов. Смерть одного, казалось, навлекала на меня месть всех его собратий, бросившихся туда, где пролилась кровь павшего на поле славы. Я сражался с отчаянием в душе, восклицая: "Им не хватает только крыльев, чтобы довершить сходство с адом!" Эти насекомые остаются в наследство от паломников, стекающихся к Троице со всех концов Российской империи, и размножаются в невероятном количестве под сенью раки святого Сергия. По-видимому, на них и их потомстве почиет небесное благословение, ибо плодятся они здесь так, как нигде на свете. Видя, что вражеские легионы не убывают, несмотря на все мое рвение, я совершенно пал духом. А вдруг, мерещилось мне, в этой омерзительной армии имеются невидимые эскадроны, присутствие которых обнаружится только при дневном свете? Мысль, что окраска вооружения скрывает их от моих глаз, привела меня в исступление. Кожа моя горела, кровь стучала в висках, я чувствовал, что меня пожирают невидимые враги. В эту минуту я предпочел бы, пожалуй, иметь дело с тиграми, чем с полчищами этой мелкой твари. Я вскочил с постели, бросился к окну и распахнул его. Это дало мне краткую передышку, но кошмар преследовал меня повсюду. Стулья, столы, потолок, стены, пол - все казалось живым и буквально кишело.

Троице-Сергиева лавра. Вид с востока. Фотография 1976 г.


      Мой камердинер вошел ко мне раньше обычного часа. Несчастный пережил те же муки и даже большие, потому что, за отсутствием походной кровати, он пользуется набитым соломой мешком, который располагается на полу, дабы избежать диванов и прочих местных предметов обстановки с их традиционными приложениями. Глаза бедного Антонио были как щелочки, лицо распухло. Увидя столь печальную картину, я воздержался от расспросов. Без слов указал он мне на свой плащ, ставший из голубого, каким он был вчера, каштановым. Плащ словно двигался на наших глазах, во всяком случае, он покрылся подвижным узором, напоминая оживший персидский ковер. От такого зрелища ужас охватил нас обоих. Вода, воздух, огонь, все оказавшиеся в нашей власти стихии, были пущены в ход. Наконец, кое-как очистившись, я оделся и, притворившись, что позавтракал, отправился в монастырь. Там меня поджидала новая армия неприятелей, состоявшая на сей раз из легкой кавалерии, расквартированной в складках одежды монахов. Эти отряды меня нимало не испугали. После ночной битвы с гигантами, стычки среди бела дня с разведчиками казались сущими пустяками. То есть, говоря без метафор, укусы клопов и страх перед вшами так меня закалили, что на тучи блох, скакавших у нас в ногах повсюду, куда бы мы ни шли, я обращал столь же мало внимания, как на дорожную пыль. Мне даже было стыдно за свое равнодушие. Это утро и предшествующая ему ночь снова разбудили во мне глубокое сострадание к несчастным французам, попавшим в плен после пожара Москвы. Из всех физических бедствий паразиты представляются мне самым тягостным и печальным. Нечистоплотность - нечто большее, чем может показаться с первого взгляда: для внимательного наблюдателя она свидетельствует о нравственном падении, гораздо худшем, чем телесные недостатки. Она является как бы результатом и душевных, и физических недугов. Это и порок, и болезнь в одно и то же время.
      (Русских, по правде сказать, тоже коробило от отечественной неряшливости, но, свыкшись с нею и встречая ее на каждом шагу, человек смирялся с ее существованием. Публицист и критик И.Ф. Романов (1857 – 1913) в школьные годы с одноклассниками и учителем приезжал в Троице-Сергиеву лавру. Все впечатления от лавры с годами выветрились, осталось лишь неприятное ощущение от посадского трактира, где «крайняя невзыскательность обстановки, удручающая нечистоплотность половых, дрянной орган, какая-то вызывающая грязь посуды и до невероятия заношенное столовое белье» дополнялось картиной улицы: обилием нищих, хулиганов, бродячих женщин и «смердящей брани», - Ю.П.).
      Несмотря на дурное настроение, я во всех деталях осмотрел знаменитую лавру. Она, в общем, не имеет внушительного вида, свойственного нашим древним готическим монастырям. Конечно, люди стекаются к обители не для того, чтобы любоваться архитектурными красотами. Но, с другой стороны, наличие последних не умаляет их святости и не лишает заслуг набожных пилигримов.
      На плоской и незначительной возвышенности стоит город, окруженный мощными зубчатыми стенами. Это и есть монастырь. Подобно Москве, его позолоченные главы и шпили горят на солнце и издали манят паломников. По гребню стен идет крытая галерея. Я обошел по ней вокруг всего монастыря, сделав около полумили. Всего в лавре девять церквей, небольших по размерам и теряющихся в общей массе построек, разбросанных без всякого плана. Все православные церкви похожи одна на другую. Живопись неизменно византийского стиля, то есть неестественная, безжизненная и поэтому однообразная.

Крепостная стена XVI - XVII вв. Галерея второго яруса.
Фотография 1976 годя.


      Все прославленные в истории России личности делали богатые вклады в этот монастырь, казна которого полна золота, бриллиантов, жемчуга. Весь мир, можно сказать, вложил свою лепту в его несметные богатства, но во мне они вызвали скорее изумление, граничащее со столбняком, нежели восторг. Императоры и императрицы, набожные царедворцы, ханжествующие распутники и истинно святые подвижники, соперничая друг с другом в расточительности, одаряли, каждый по-своему, знаменитую обитель. И, на мой взгляд, простые одежды и деревянная утварь святого Сергия затмевают все великолепные сокровища, включая богатейшие церковные облачения, принесенные в дар самим Потемкиным.
      Рака с мощами Сергия ослепляет невероятной пышностью. Она из вызолоченного серебра великолепной отделки. Ее осеняет серебряный балдахин, покоящийся на колоннах того же металла - дар императрицы Анны. Французам досталась бы здесь хорошая добыча. Неподалеку от раки покоится прах цареубийцы и узурпатора Бориса Годунова и останки членов его семьи. Есть много и других знаменитых могил.
      Несмотря на мои настоятельные просьбы, мне не пожелали показать библиотеку. На все доводы я получал (через переводчика) один и тот же ответ: "Запрещено". Эта стыдливость гг. монахов, прячущих сокровища знаний и выставляющих напоказ суетные богатства, показалась мне весьма странной. Очевидно, заключил я, их книги покрыты более толстым слоем пыли, чем их драгоценности».
      На этих словах Кюстин завершил свое описание монастыря.
      Спустя 20 лет французскому известному поэту Теофилю Готье, напротив, радушно открыли в лавре все «запрещенные» двери: библиотеку, иконописную мастерскую, фотолабораторию… Правда, он запасся письмом «от влиятельной особы из Москвы». В России можно заиметь все, если есть «знакомый»!