Конрад Буссов

( ум. 1617 )
      Полководец под Троице-Сергиевским монастырем (Troitz) Иван-Петр-Павел Сапега, сидя однажды со своими офицерами за столом, превозносил храбрость поляков, guod Romanis non essent minores, imo majores (что они не ниже, а даже выше римлян - (лат.). И среди многого другого сказал он также следующее: "Мы, поляки, три года тому назад посадили на московский трон государя, который должен был называться Дмитрием, сыном тирана, несмотря на то, что он им не был. Теперь мы второй раз привели сюда государя и завоевали почти половину страны, и он должен и будет называться Дмитрием, даже если русские от этого сойдут с ума: Mostris viribus, nostrague armata manu id facimus (Нашими силами и нашей вооруженной рукой мы сделаем это - (лат.). Это я слышал собственными ушами.
Конрад Буссов

      Из взятых в эпиграф слов Конрада Буссова видно, что автор этих строк - человек неординарный. Запросто пируя в 1608 году с польскими интервентами под Троицей, празднуя с ними очередную победу над троицкими сидельцами, он, немец по происхождению, не забывается в победном угаре, а следит за каждым движением и высказыванием своих друзей-завоевателей, отмечая их сатанинское высокомерие и циничные откровения в использовании имени царевича Дмитрия для захвата России.
      Все, о чем пишет Буссов, он "слышал собственными ушами", видел своими глазами, на все имел независимый взгляд и в связи с этим мог с уверенностью сказать, что "все истинно так одно за другим и происходило и никакой лжи, никакого обмана сюда не примешалось", (Буссов провел в России 11 лет). Поэтому его хроника о Смуте есть, по мнению историков, наиболее полное и обстоятельное освещение этой эпохи.
      Подтверждает мнение историков и заголовок-аннотация к рукописи Конрада Буссова, хранящейся в библиотеке им. герцога Августа в немецком городе Вольфенбюттелье (по которой Н.П. Барсуков сделал перевод на русский язык в 1863 году. В 1961 книгу Буссова переиздали):
      "Смутное состояние Русского государства во время правления царей Федора Иоанновича, Бориса Годунова и особенно Дмитриев, а также Василия Шуйского и избранного потом королевского польского принца Владислава от 1584 г. до 1613 г., именно от начала ныне благополучно правящего царского дома (царя Михаила из дома Романовых, - Ю.П.), год за годом, тогда же, на основании личных наблюдений, правдиво и старательно описанное в очень примечательном дневнике с такими подробностями, которые нигде больше не указаны и не известны, и в назидание потомству оставленное в виде подлинной старой рукописи одним, проживавшим тогда в Москве, немцем господином Конрадом Буссовым, его королевского величества Карла, герцога Зундерманляндии, а ныне шведского короля под именем Карла IХ, ревизором или интендантом завоеванных у Польской короны селений, городов и замков, впоследствии же владельцем поместий - Федоровское, Рогожна и Крапивна в Москве".
      Личность Конрада Буссова загадочна и авантюрна. Жизненный путь Конрада еле-еле проглядывается из его беглых, к слову сказанных упоминаний о себе.
      "С юности", то есть лет с шестнадцати, он решил, чувствуется, не от хорошей жизни, попытать счастья за пределами Германии и стал служить с 1569 года солдатом-наемником (ландскнехт, или кондотьер) "при дворах государей и владетельных особ" в Лифляндии (Ливонии) и в России. Зарабатывать деньги таким путем в то время было в порядке вещей. Воевали за того, кто больше заплатит, следуя латинской пословице: "Смелому всякая земля - отечество, как рыбам море".
      На эти поиски места под солнцем смелый Конрад истратил "большую часть своей жизни" - свыше 40 лет - и возвратился в конце 1611 года на родину гол как сокол, не привезя ничего, "кроме наготы своей да записок о происходящих там (в России, - Ю.П.) внутренних мятежах и ужасающих войнах", бросив ради спасения жизни "имевшиеся у нас там прекрасные владения и все имущество" и не найдя в "любезном" отечестве "ничего, чем мог бы себя содержать".
      Оказавшись снова у разбитого корыта в Риге, Буссов просит герцога Брауншвейского принять его к себе в услужение и дать какое-нибудь пристанище, хотя бы в монастыре. Через год, в 1614 году, он слезно просит другого адресата И. Пепарино замолвить словечко перед герцогом, чтобы тот оказал ему, "бедному изгнаннику-горемыке", покровительство и разрешил "столоваться в княжеском доме".
      Надежда на издание подготовленной к печати в 1612 году книги о России тоже рухнула. Книга вышла только в 1617 году в Риге, когда несчастный Конрад был уже "достойно погребен около соборной церкви" города Любека.
      Но и в авторстве ему не повезло.
      Более двух веков автором Хроники Буссова считали Мартина Бера (в том числе и наш историк Н.М. Карамзин), мужа дочери Конрада, немецкого пастыря, студентом Лейпцигского университета приехавшего в 1600 году в Россию по приглашению Бориса Годунова учительствовать в Немецкой слободе и поселившегося в Риге с Конрадом после приезда из Москвы.
      Современники и исследователи Хроники Буссова приписали авторство Мартину Беру, "достойному человеку", "помощнику", по выражению Буссова, не только потому, что высокообразованный Мартин вместе с Конрадом литературно обрабатывал его свободно и грубовато написанные дневники и воспоминания, вводя в буссовский текст латинские изречения, афоризмы великих людей и слова из Священного писания, но и потому, что сам Конрад Буссов ввел всех в заблуждение, убрав при последующем исправлении рукописи (подлинники его первой рукописи и последующих 3-х редакций не сохранились) автобиографические факты и, по возможности, завуалировав свое имя. Буссову было чего бояться, и причиной опасения был опять-таки он сам.
      И сам же Буссов, к слову сказать, своими вынужденными недомолвками породил похитителя своего труда Петра Петрея (Петрей - шведский дипломат, служивший в России одновременно с Буссовым), который почти дословно переписал Хронику Буссова и издал под своим именем еще при жизни автора в 1615 году, представив Конрада читателям как изменника, "который прилагал все старания и крамольствовал, чтобы изменнически отторгнуть Нарву от Шведской короны и предать России". В общем, вор у вора дубинку украл...
      Этого-то разоблачения и боялся шведский наемник Конрад Буссов.
      В апреле 1601 года Борис Годунов получил отписку князя А.В. Голицына ("холопи твои Ондрюшка Голицын, да Ивашко Полев, да Сулешко Щербачев челом бьют"), в которой князь передал тайное сообщение "пачковского жильца Гришки Богданова", что в Ливонском городе Алысте (Мариенбург) некто "свейский немчин Конрад Бушь", комендант и начальник шведского гарнизона в Алысте, готов в заговоре с другими немцами сдать этот город русским: "И будет де ты государь царь и великий князь Борис Федоровичь всея Русии его Конрада пожалуешь, велишь взяти к себе, ко государю в службу, и он де тебе государю служити рад, и город Алыст тебе, государю, отдадут".
      Годунов воспользовался этим донесением и с помощью своего тайного агента в Швеции Тимофея Выходца наладил связь с Буссовым. Никак не предполагал Конрад, ставший к тому времени комендантом города Нейгаузена и королевским ревизором, что его секретный сговор с русскими будет в этом же году раскрыт и что ему придется постыдно бежать в Россию. Просчитался и Борис: в начале 1602 года и Алыста, и Нейгаузен были захвачены поляками.
      Поначалу Конраду Буссову в России везло: здесь его считали дворянином; Годунов за былые заслуги пожаловал ему Крапивну с тремя деревнями в 36 милях от Москвы (немецкая миля равна 5 верстам); от Лжедмитрия II он получил за верную службу Федоровское с деревнями в 14 милях от Смоленска и Рогожну с "прибыльными" в 6 милях рощами недалеко (7 миль) от Москвы.
      Конрад Буссов о всех русских царях, которым он верно служил и которых лично знал, высказал свое мнение и дал подробное описание их недолгого царствования, начиная с Федора Иоанновича и кончая Шуйским и Лжедмитрием II. Вкратце изложение это выглядит так.
      Так как, пишет Буссов, царю Федору Иоанновичу больше было дело "до своих лжебогов", он попросил выбрать из бояр или князей самого даровитого, чтобы тот управлял государством. Выбрали Годунова.
      "Этот самый Борис Федорович Годунов исполнял свои обязанности столь разумно и ревностно, что почти все дивились и говорили, что на всей Руси нет равного ему по разумности, поскольку он многие неисправные дела привел в полный порядок, многие злоупотребления пресек, многим вдовам и сиротам помог добиться справедливости. Тем он стяжал себе даже такую добрую славу, что московиты говорили, что если царь умрет" (и все его наследники), то лучше Бориса не найти.
      Эти толки "разожгли и распалили в нем жажду стать со временем самому царем, но он решил добиваться всего незаметно и хитростью. Он устроил так, что у его сестры Ирины Федоровны, супруги благочестивого, немудрого царя, ни один наследник не выживал, а все они безвременно погибали. Велел он также неустанно наблюдать за речами и детскими забавами брата царя, молодого царевича Дмитрия Ивановича Угличского. А в царевиче с ранней юности стал сказываться отцовский жестокий нрав. Так, он однажды приказал своим товарищам по играм, молодым дворянским сынам, записать имена нескольких князей и вельмож и вылепить их фигуры из снега, после стал говорить: "Вот это пусть будет князь такой-то, это - боярин такой-то ... с этим я поступлю так-то, когда буду царем, а с этим эдак", - и с этими словами стал отрубать у одной снежной куклы голову, у другой руку, у третьей ногу, а четвертую даже проткнул насквозь. Это вызвало в них страх и опасения, что жестокостью он пойдет в отца, ужасавшего своим жесткосердием, Ивана Васильевича, и поэтому им хотелось, чтобы он уже лежал бы подле отца в могиле. Особенно же хотел этого правитель (а его снеговую фигуру царевич поставил первой в ряду и отсек ей голову), который подобно Ироду считал, что ... "лучше предупредить события, чем быть предупрежденным ими", - в этом деле мешкать нельзя: нужно вовремя обезвредить юношу, чтобы из него не вырос тиран. ( О жестокости юного царевича Авраамий Палицын тоже пишет, что он "часто в детских глумлениях глаголет и действует нелепая о ближнейших брата си, паче же о сем Борисе", - Ю.П.).
      В большой тайне Годунов прельстил деньгами двух русских людей, и они перерезали царевичу горло в Угличском кремле на месте, отведенном для игр. Этим правитель подготовил себе дорогу к царствованию. А чтобы не открылось, по чьей указке совершено это убийство, правитель приказал и тех двух убийц, которых он прельстил ранее большими деньгами, прикончить в пути, когда они возвращались в Москву. Так царь Федор Иоаннович и не смог узнать, кто был убийцей его брата, хотя он многих из дворцовых сторожей и дядек царевича приказал посадить на кол, обезглавить, утопить в реке или подвергнуть такой пытке, что многие безвинно потеряли здоровье и жизнь (...).
      Правитель подкупил также нескольких поджигателей, которые подожгли главный город Москву во многих местах, так что на обоих берегах реки Неглинной сгорело несколько тысяч дворов, а сделано это было с той целью, чтобы одна беда перебила другую и каждый больше скорбел бы о собственном несчастье, нежели о смерти царевича".
      Когда Федор занемог, он стал предлагать скипетр Никитичам из рода Романовых, и когда те отказались, царь сказал: "Ну, кто хочет, тот пусть и берет скипетр, а мне невмоготу больше держать его", - "тогда правитель, хотя его никто и не упрашивал взять скипетр, протянул руку и через голову Никитичей и других важных персон, столь долго заставлявших упрашивать себя, схватил его...".
      Годунов "в конце концов был венчан на царство, хотя знатные вельможи, толстопузые московиты, чуть не лопнули от злости". Борис перед этим отнекивался, отказывался, хитрил и в итоге сказал: "Так как я вижу, что множество присутствующего здесь народа из всех сословий не перестает просить, то полагаю, что воля господня такова, чтоб государем на Руси был я. Но для того, чтобы я полнее познал волю Божью, я прошу нескольких недель отсрочки, и чтобы к июню вся земля собралась под Серпуховом для похода против крымских татар. Если я увижу, что вся земля повинуется, то это будет свидетельством того, что все сословия истинно желают моего избрания". Собрались 800000 человек. С великими почестями встретив Бориса, его проводили в Москву царствовать.
      И, надо сказать, дела у нового царя пошли хорошо. Буссов отмечает, как рьяно взялся за дело Борис: он запретил пьянство на улицах, провел амнистию, одарил близких себе и сирот, немцев поселил вблизи Москвы, дал им большие свободы и даже приглашал их за царский стол, на котором было такое изобилие, что положить даже ломтик хлеба было некуда; он послал учиться в Европу молодых дворянских сынов (вернулся, правда, на родину лишь один), выписал из Германии нескольких докторов медицины и аптекарей и дал им богатое жалование; он хотел выписать из Европы и учителей, но монахи и попы воспротивились. Наконец он заключил мир со Швецией, договорился с Польшей о перемирии на 21 год, не позволил турецкому султану диктовать свою волю.
      Когда Борис узнал об измене бояр и князей, об "отпадении" их от него, а также об усилении войска Дмитрия и о том, что "почти нет никакой надежды выстоять против врага, а тем более одержать над ним победу, - все это так напугало Бориса, что он впал в уныние и, приняв яд, лишил себя жизни.
      13 апреля утром он был бодр и здоров, к вечеру его не стало, и на следующий день он был положен в московском Кремле, в церкви, подле прежних царей".
      Русские с детской легкостью поверили обещанным милостям и угрозам Лжедмитрия I, перешли на его сторону, ругали на чем свет стоит Годунова, бранили его сына, (объявленного Басмановым царем и предавшим его), и весь род Годуновых. "Среди многих тысяч людей ни один не вспомнил о том, - с грустью подметил чужеземец Конрад, - что все же Борис сделал очень много добра всей земле, что за восемь лет своего правления он ввел столько больших улучшений. Все это и то, что он содержал этих подлецов во время дороговизны, было начисто забыто, как будто он ровно ничего достойного похвалы не сделал. Его сына, молодого царя, которому они только что присягали, его мать, царскую вдову, его сестру и всех, кто был из рода Годуновых, схватили, дворы их разграбили и опустошили, их самих, их жен и детей раздели донага, заковали в железо, бросили на навозные телеги и повезли без подушек и одеял, не разбирая дороги, в дождь и непогоду из Москвы на заточение в другие крепости за много миль от Москвы".
      Видя, с каким подобострастием москвичи начали служить ему, ненастоящему царевичу Дмитрию, Лжедмитрий в ответ на их покаянное письмо потребовал, чтобы сын Бориса и его мать были уничтожены, иначе он не въедет в Москву и не станет их царем.
      "Это письмо было получено в Москве 10 июня. Тогда же оно было оглашено, и вскоре молодой царь Федор и его мать были убиты в своих покоях. Дочь, которую достохвальный государь герцог Иоганн Датский получил бы в жены (если бы Бог сохранил ему жизнь), была отправлена в Новодевичий монастырь, а затем отдана Дмитрию в наложницы. Было сделано два гроба, в один положили сына, в другой - мать. Отца, погребенного несколько недель тому назад подле прежних царей, снова взяли оттуда, и всех троих увезли из Кремля на Сретенку в бедный монастырь, где и зарыли на кладбище без всяких почестей и без совершения каких бы то ни было церемоний, хотя обычно мертвых у них хоронят очень торжественно. Такой жалкий конец выпал на долю царя Бориса Годунова и всего его рода (который поднялся и вознесся выше, чем какой-либо род с тех пор, как существует Русская монархия), и Борис сам был ... (первопричиной) нынешней войны на Руси из-за того, что он приказал убить малолетнего Дмитрия, сына старого тирана, и достиг царства хитростью и происками. Поистине про него можно сказать, как говорилось про Бонифация VII, папу римского: "Untravit ut vulpes, regnavit ut leo, mortuus est ut canis" (Пришел как лисица, царствовал как лев, умер как собака - лат.). Его сын, Федор Борисович, царствовал после смерти отца только 2 месяца без 4 дней и не был коронован". (Было объявлено, что бывшие царь и царица покончили жизнь самоубийством, почему и похоронили их как самоубийц, хотя доподлинно известно, что Федора и мать убили по приказанию Лжедмитрия Василий Голицын, Василий Мосальский, Михаил Молчанов и Андрей Шерефединов - прим. к книге).
      Конрад Буссов подробно описал, как появился на исторической сцене Лжедмитрий I. Противники Бориса после безуспешных попыток скинуть его с престола отрядили Гришку Отрепьева в Белоруссию, чтобы он нашел там юношу, похожего на убитого царевича, чтобы он отвез его потом к польскому пану Вышневецкому и чтобы этот юноша признался пану, что он сын Грозного Дмитрий. Но однажды Гришка, прислуживая Вышневецкому в бане и получив оплеуху за оплошность, сам признался, что он сын Ивана Грозного. Поддержанный польскими войсками Гришка явился на Москву, короновался, венчался на Марине Мнишек, и, чтобы окончательно уверить всех, "после Дня посещения девы Марии Дмитрий приказал привезти с большими почестями с несколькими тысячами конных провожатых свою мать обратно в Москву из Троице-Сергиева монастыря (куда Борис сослал ее, приказав постричь в монахини). Дмитрий сам выехал на свидание с ней, и они встретили друг друга очень приветливо и радостно. Старая царица сумела отлично приладиться к этой комедии". (Буссов ошибся: царица была заточена в Белозерском монастыре, - Ю.П.).
      Вскоре московиты стали разочаровываться в новоявленном Дмитрии, особенно когда он бестактно затронул православие и попытался "урезать корма этим terrae inutilibus nonderibus et otiosis monachis" (Бесполезному бремени земли - праздным монахам - лат.). 17 мая Лжедмитрия I убили, а Марина, "будучи маленького роста, спряталась под юбку гофмейстерины (которая была высокого роста)", и избежала неминуемой казни. Позже ее с отцом и 375 поляками сослали в Ярославль.
      Шуйский же, опасаясь, как бы Марина, узнав о появлении Лжедмитрия II, не сбежала к нему, повелел привезти ее с отцом в Москву и потом, взяв с нее слово не вступать в контакт с вторым Дмитрием, отправил в Польшу. На полпути Лжедмитрий перехватил ее и привез в Тушино. Марина обрадовалась, узнав, что муж жив, и они принародно "приветствовали друг друга с плачем и слезами". "Благодаря этой комедии", - иронизирует Буссов, - русские уверовали, что Лжедмитрий II - это Лжедмитрий I. Шуйский снова проиграл.
      Когда второй Дмитрий почувствовал, что поляки его предают, он убежал на навозных санях в Калугу, куда, боясь быть выданной польскому королю, в морозную ночь с 13 на 14 февраля, переодевшись в гусарское платье, бросилась Марина, но сбилась с пути и оказалась в Дмитрове у Сапеги. Сапега дал ей провожатых и отправил в Калугу.
      Второй Лжедмитрий, по сведениям Буссова, сильно разозлил своими действиями преданных ему татар и даже утопил в реке татарского царя Касимовского. Татары жаждали отмщения.
      "11 декабря было особенно злополучным и несчастливым днем, особенно для Дмитрия, - повествует Конрад. - В это утро он поехал в санях на прогулку, взял с собой, по своему прежнему обыкновению, только шута Петра Кошелева, двух слуг и еще татарского князя с 20 другими татарами (...).
      Когда же Дмитрий отъехал в поле на расстояние примерно четверти путевой мили от города, открылся тайник, в котором долго была заключена и сокрыта злоба татар на Дмитрия. Татарский князь Петр Урусов зарядил свое ружье двумя пулями, подъехал как только мог ближе к саням Дмитрия, стал льстить ему и так смиренно говорить с ним, что Дмитрий не мог заподозрить ничего дурного. Князь же, очень ловко приготовившись к нападению, выстрелил в сидевшего в санях Дмитрия, да еще, выхватив саблю, снес ему голову и сказал: Я научу тебя, как топить в реке татарских царей и бросать в тюрьму татарских князей, ты ведь только ничтожный, дрянной московит - обманщик и плут, а выдавал себя за истинного наследника страны, и мы преданно служили тебе, вот теперь я и возложу на тебя ту самую наследную корону, которая тебе подобает". После этого приехали на место казни князья, бояре, "нашли своего царя, разрубленного надвое и лежащего в одной только рубашке, положили его обратно в сани и отвезли в Кремль к царице. Там его чистенько вымыли, отнесли в зал, приложили голову снова к туловищу..."
      "Каким печальным и грустным днем этот день 11 декабря был для благочестивой царицы Марины Юрьевны, легко себе представить, так как оба ее супруга на протяжении всего только нескольких лет один за другим так плачевно были умерщвлены: Дмитрий I - 17 мая 1606 г. в Москве, а Дмитрий II - здесь в Калуге 11 декабря 1610 г., когда она была на последних месяцах беременности". (Вскоре, как сказано в "Новом летописце", "Сердомирсково дочь Марина, которая была у Вора, родила сына Ивашка", которого, когда поймали Марину с Заруцким, повесили.)
      Никому не подотчетный, ни от кого не зависимый, не связанный этическими узами с теми, кому он служил, пока они были у власти, и не обязанный поддерживать падающего очередного российского правителя, Конрад легко, не стесняясь, переходил в услужение к новому царю, преследуя единственную цель - приумножить по возможности свое богатство или хотя бы сохранить имеющееся. Поэтому с позиции киплингской кошки, гуляющей сама по себе, и видя мятежную, вздыбленную страну из разных противостоящих станов, Буссов действительно мог быть объективным в освещении событий и исторических лиц. (Беспристрастности его мешала лишь его причастность к немецкой нации, к цивилизованному Западу: немцев, шведов и даже поляков он нет-нет да и назовет "нашими". Русских же считает "закоренелыми египтянами").
      Возьмем для сравнения, к примеру, священное для русских людей событие 1606 года - перенесение мощей царевича Дмитрия из Углича в Москву в описании монаха Троице-Сергиева монастыря Иосифа, предполагаемого автора "Повести, како отомсти...", видевшего, как нетленные "пречестные и многоцелебные мощи" царевича привезли к Троице и оставили на некоторое время в "соборной церкви", и рассказ свидетеля - иноземца Буссова.
     

Портерт царя
Василия Ивановича Шуйского.
Акварель из "Титулярника". 1672 г.

Иосиф пишет: "Егда же приближающимися честным его мощем ко пречистней лавре святыя и живоначальныя Троица и Сергея чюдотворца, и тоя честныя обители архимарит и священницы, и дьяконы, облачась во священная одежда, с кандилы, и прочая вся братия со свещами, сретахут его пречестные и многоцелебные мощи вне ограды с радостными слезами и подобное (подобающее) надгробное псалмопение лицы ему да воспевахут. И обита (находился) во обители в соборней церкви пречистыя и живоначальныя Троица некую годину и паки поиде ко царствующему граду Москве (...).
      И пришедши во внутренний град, поставлен бысть на место горнее (высокое), еже нарицается Лобное, и ту нача многа чюдеса творити просящим с верою: слепым прозрение подает, хромым быстротечение (быстрое хождение), слуким (сухоруким) исправление и глухим слышание; и кождо, имеяще паки недуг, к раце (к раке, к гробу) мощей его припадот, исцеление получи неоскудно. И потом принесени быша честныя его и многоцелебныя мощи в церковь архистратига божия Михаила (Архангельский собор, - Ю.П.), зрима и поднесь нашима очима и исцеление подают приходящим с верою независтно".
      Версия же Буссова такова: «Так как в это время широко распространилась выдумка о спасении Дмитрия, московиты были сильно сбиты с толку таким странным известием и скоро перестали уже понимать, во что и кому им верить.
      Шуйский, которому это было важнее, чем кому-либо иному, решил вывести русских из заблуждения и поэтому послал 30 июня в Углич вырыть труп настоящего Дмитрия, убитого там в детстве, пролежавшего в земле 17 лет (царевич был убит в 1591 г. - Ю.П.) и давно истлевшего, перевезти его в Москву и похоронить в той же церкви, где лежат прежние цари. Сделано это было лишь для того и с той целью, чтобы простонародье узнало и увидело, как дерзко оно было обмануто Дмитрием, а теперь снова может дать себя обмануть второму появившемуся Дмитрию. А чтобы эта дурацкая затея выглядела как можно лучше, Шуйский приказал сделать новый гроб. Он приказал также убить одного девятилетнего поповича, надеть на него дорогие погребальные одежды, положить в этот гроб и отвезти в Москву. Сам же он вместе со своими князьями, боярами, монахами и попами выехал с крестами и хоругвями встретить тело царя, которое он велел пышной процессией внести в церковь усопших царей. По его повелению было всенародно объявлено, что князь Дмитрий, невинно убиенный в юности, - большой святой у Бога, он, мол, пролежал в земле 17 лет, а его тело так же нетленно, как если бы он только вчера умер. И орехи, которые были у него в руке на площадке для игр, когда его убили, еще тоже не сгнили и не протухли, точно так же и гроб не попорчен землей и сохранился, как новый. Кто желает его видеть, пусть сходит в царскую церковь ... где он поставлен; церковь всегда будет отперта, чтобы каждый мог туда пойти и поглядеть на него. Шуйский подкупил нескольких здоровых людей, которые должны были прикинуться больными. Одному велели на четвереньках ползти к телу св. Дмитрия, другого повели туда под видом слепца, хотя у него были здоровые глаза и хорошее зрение. Они должны были молить Дмитрия об исцелении. Оба, конечно, выздоровели, параличный встал и пошел, слепой прозрел, и они сказали, что им помог св. Дмитрий.
      Этому поверило глупое простонародье, и такое неслыханное и страшное идолопоклонство началось перед телом, что господь Бог разгневался и одного человека, представившегося слепым и хотевшего, чтобы св. Дмитрий снова сделал его зрячим, там же в церкви лишил зрения. Другого, прикинувшегося больным и велевшего нести себя к Дмитрию, чтобы найти там помощь, Бог наказал так, что в церкви он умер. Когда это кривляние привело к тому, что даже дети стали замечать, что это только чистый обман и подлог, Шуйский приказал закрыть церковь и никого больше в нее не пускать, объявив, что слишком много людей беспокоило св. Дмитрия. Они его рассердили, нужно оставить его на некоторое время в покое и до той поры ему не досаждать, пока он не придет в хорошее расположение духа".
      Буссов в отличие от Иосифа не мог так восхищаться Шуйским, ибо не испытал на себе трагедии русских, переживших правление "пронырливого" Годунова, который "неправдою возхити на царство", который "восхоте приобрести славу превыше своея меры" и которого обуял огонь "славобесия", затмивший все его добрые и полезные дела. Шуйского русские "возлюбили себе на царство", были признательны ему, что он рассеял заблуждения русских по отношению к Лжедмитрию, и просили его: "сокруши богомерзкого ... еретика Гришку Отрепьева". Буссов же усматривал в действиях Шуйского лишь безуспешные попытки утвердить свой трон.
      Одной из таких попыток было и перенесение останков Годуновых в Троице-Сергиев монастырь, о чем Буссов тоже подробно написал.
      "Шуйский приказал объявить всем жителям Москвы, какое великое зло причинили России поляки и их поддельный Дмитрий, как истощилась казна, сколько пролито христианской крови и как по милости Дмитрия столь жалостно погиб бедный государь Борис Федорович Годунов с сыном и женой, как предатели страны снова распространяют слух, что Дмитрий будто бежал, а не был убит, но даже если бы было и так (чего на самом деле вовсе нет), то все равно ведь это не Дмитрий, сын царя Ивана Васильевича, а обманщик, которого они не хотели принять, чтобы он не ввел в стране поганую веру. А для того чтобы вызвать в народе христианское сострадание, он, Шуйский, приказал три мертвых тела - Бориса, его сына и жены (которые были погребены в бедном монастыре) - снова вынести оттуда, увезти в Троицкий монастырь и там похоронить по царскому чину. (Иосиф не одобрял поступок Лжедмитрия, приказавшего "того ... святоубийца Бориса из Архангела от царских родителей (от династии Рюриковичей, - Ю.П.) изовлещи с поруганием на сонмище (...). И повеле его погрести и жену, и сына его во убозем монастыри девиче, еже именуется Варсунофьин (Варсонофьевский, - Ю.П.)".
      Тело Бориса несли 20 монахов, его сына Федора Борисовича - 20 бояр, жены Бориса - также 20 бояр, а за этими тремя телами шли пешком до самых Троицких ворот все монахи, монашки, попы, князья и бояре, здесь они сели на коней, тела приказали положить на сани и сопровождали их в Троицкий монастырь, расположенный в 12 милях от города Москвы. Этот монастырь необычайно могуществен. Ни один знатный вельможа во всей стране не умирает, не отказав туда в своем завещании крупный вклад. Этот монастырь, когда в стране немирно, должен выставлять для царя 20000 вооруженных всадников.
      Дочь Бориса Федоровича, одна только и оставшаяся в живых (...), ехала следом за этими тремя телами в санях с пологом, причитала и голосила: "О горе мне, бедной покинутой сироте! Самозванец, который называл себя Дмитрием, а на самом деле был только обманщиком, погубил любезного моего батюшку, мою любезную матушку и любезного единственного братца и весь наш род, теперь его самого тоже погубили, и как при жизни, так и в смерти своей он принес много горя всей нашей земле. Осуди его, господи, прокляни его, господи!" Теперь многие стали сильно оплакивать и жалеть Бориса, а эти безбожные люди умышленно и преступно погубили и извели его вместе со всем его родом ради Дмитрия".
      Буссов был уверен, что московиты "приняли его, Дмитрия, в страну царем ... потому, что они хотели свергнуть Бориса, чего нельзя было добиться никакой другой хитростью, а они питали надежду, что этот юный герой будет держаться их Бога, их веры и их, самих московитов. Вышло, однако, все наоборот". По таким же высшим соображениям и Борис убрал царевича Дмитрия.
      Но, как говорится, Бог шельму метит - "над бедным государем свершился jus talionis (закон воздаяния за зло равным злом - лат.). Как он злоумышлял против прирожденного царевича и приказал его убить, так и на его царство во все время его правления покушались. Ему не выпало счастья умереть от рук своих врагов, а пришлось самому стать своим палачом и лишить себя жизни, приняв яд. O mala consientia, quam timida tu es". (О, нечистоплотная совесть, как ты труслива! - лат.). (А.С. Пушкин перевел так: «Да, жалок тот, в ком совесть нечиста», а монах Иосиф высказался проще: «Кую чашу прочим наполняют, ту и сами испивают», - Ю.П.). И весь русский народ за свое хитроумие не избежал возмездия в те смутные годы. Да и буссовская судьба этому подтверждение: он поплатился за свое предательство разлукой с любимым сыном, сражавшимся против Шуйского на стороне Лжедмитрия II и сосланным в Сибирь, потерей огромного состояния в России, нищетой и утратой авторства.
      Конрад Буссов упомянул о печальном пленении своего сына (Среди 52 плененных немцев, "к моему большому горю, был и один из моих сыновей".), когда описывал взятие города Тулы войсками Шуйского после долгой его осады. Тогда в Туле засели, ожидая прихода Дмитрия, во главе с Иваном Болотниковым и лжесыном царя Федора Петром недовольные правлением Шуйского русские люди и иностранные войска. Пожалуй, никто, кроме Буссова, не рассказал так увлекательно и подробно о хитроумстве князя Шаховского и выдвинутых им "героях" - Иване Болотникове и пресловутом сыне царя Федора Петре Федоровиче.
      "Так как Дмитрий не приходил, - пишет Буссов, - а осажденным в Туле не на что было надеяться и люди от слабости уже едва могли ходить и стоять в доме и комнатах, князь Петр и Болотников начали переговоры с Шуйским, объявили ему, что если он сохранит им жизнь, то они готовы сдаться с крепостью" и будут верно ему служить. 10 октября 1607 года крепость Тулу сдали. Но Шуйский не сдержал ни своих обещаний, ни своей клятвы: он приказал Петра "вздернуть на виселицу", а Болотникова отвезти в Каргополь, выколоть глаза и утопить.
     

Портерт Яна Сапеги. XVII век.

"После этой победы Шуйский отправился на богомолье. В грязь, дождь и сильную осеннюю непогоду он поехал из Москвы в Троицкий монастырь и вознес благодарение св. Сергию за милость и заступничество, за то, что он отдал врагов в его руки, и мольбы о даровании ему и в будущем победы над остальными мятежниками в Калуге, Козельске, а также и над тем, кто в Самове выдает себя за Дмитрия первого. Он дал даже обет богу Сергию, что если тот ему в будущем поможет, то он пожертвует в Троицкий монастырь на большую гробницу, чтобы почтить его". (Существующая ныне серебряная рака над мощами Сергия создана в 1559-1585 гг., - Ю.П.).
      Войска Василия Шуйского показались Лжедмитрию II опасными, и ему по его просьбе прислали на подмогу военачальников Тышкевича, Лисовского, Вышневецкого, Рожинского и Сапегу с отрядами конных копейщиков. Шуйский поставил над русскими войсками под Москвой Михаила Скопина (М.В. Скопин-Шуйский), перед этим возвратившегося из Швеции, где он, по приказу Шуйского, договорился с Карлом IХ о военной помощи России в 5000 воинов (За услугу эту Россия обязывалась уступить Швеции Корелы и выплачивать ежемесячно жалование в 100000 ефимков). Шведский отряд был уже в пути.
      "Тушинскому вору" пришлось сменить тактику. 19 сентября 1608 года войска Сапеги подошли к Троице-Сергиеву монастырю.
      "Когда Дмитрий понял, что московиты не хотят сдаться добром, он послал господина Сапегу с 15000 человек к Троицкому монастырю, чтобы осадить его и с этой стороны преградить и отрезать пути подвоза к Москве. Под этим монастырем Сапега стоял так же долго, как и Дмитрий под Москвой, и точно так же не смог взять его, как Дмитрий не смог взять Москву. Этот монастырь лежит в 12 милях за Москвой, и туда, в гости к Сапеге, Шуйский послал из Москвы столько конников, сколько ему удалось набрать, а именно - 30000 человек (Русских было вполовину меньше - 15000 ратников, - Ю.П.), поставив начальником над ними своего родного брата Ивана Ивановича Шуйского.
      Когда лазутчики донесли об этом господину Сапеге, он собрался и пошел навстречу московитам, они встретились под Воздвиженским (Войска Сапеги только стояли под этим селом. Бой был при деревне Рахманцове, - Ю.П.) и задали друг другу жару, причем Сапега дважды был отбит, и от этого у поляков затряслись длинные шпоры и душа ушла в пятки. Господин Сапега всяческими уговорами вернул им мужество. Он сказал: "Милостивые государи, если мы обратимся в бегство, все будет потеряно и ни один из нас не спасется. Отечество наше очень далеко отсюда. Почетнее умереть, как рыцарь, чем дать убить себя, как трусливую девку. Пусть каждый сделает во имя Божие все, что в его силах, я пойду первым, кому честь дорога, тот пойдет за мной. При третьем натиске Бог даст нам счастье и удачу, и враг будет в наших руках". После этого они смело ударили в третий раз на врага, побили несколько тысяч московитов, так что те были вынуждены отступить обратно к Москве и очистить поле. В этот раз конница Шуйского настолько поредела, что после этого он никак не мог осмелиться выйти в поле без иноземцев. Сапега вернулся в свой прежний лагерь под Троицей, и московиты не тревожили его, пока из Швеции не прибыл Понтус Делагарди. (Не Понтус, а Яков. Понтус - его отец. Делагарди с отрядом вышел из Выборга 11 марта 1609 года, - Ю.П.).
      После этой битвы Сапега послал из лагеря небольшой отряд немцев, поляков и казаков разведать, нельзя ли овладеть некоторыми городами или добром привести их к присяге. Капитаном у них был испанец, по имени пан Хуан Крузати. Первый город, куда они пришли, назывался Переславлем, он присягнул Дмитрию второму. Другой город, Ростов, расположенный в 12 милях дальше в глубь страны и ранее присягавший Дмитрию, воспротивился было, но это не привело к добру. 12 октября он перестал существовать, все постройки были обращены в пепел, многочисленные великолепные сокровища, золото и серебро, драгоценные камни и жемчуг расхищены, а в церквях были содраны даже ризы со святых. Св. Леонтия, который был из чистого золота, весил 200 фунтов и лежал в серебряной раке, воинские люди разрубили топорами на части, и каждый взял себе столько, сколько мог захватить. Митрополита Ростовского, князя Федора Никитича, они схватили и отвезли к Дмитрию в большой лагерь под Москвой. Дмитрий принял его милостиво и даже сделал его патриархом в подвластных ему землях и городах. Этот митрополит подарил Дмитрию второму свой посох, в котором был восточный рубин ценою в бочку золота. (Федор Никитич - это Филарет, отец будущего царя Михаила Федоровича Романова. Поляки его отвезли в Москву, и Лжедмитрий II сделал его патриархом всея Руси, - Ю.П.)
     

План осады Троице-Сергиева монастыря.
Реконструкция Д.П.Бутурлина. 1839 год.

Судьба этого города послужила наукой очень богатому торговому городу Ярославлю, расположенному в 12 милях за Ростовом. Он согласился сдаться добром на следующих условиях: если царь оставит им их суд и не даст полякам нападать и налетать на них, бесчестить их жен и детей, тогда они сдадутся добром, будут ему верны и охотно сделают все, что смогут. Тогда одного шведа, по имени Лауренс Буйк, перекрещенного мамелюка русской веры, назначили туда воеводой, чтобы принять присягу от жителей - немцев, англичан и русских, - и именем Дмитрия управлять там. Это было 21 октября сего 1608 г.
      Этот город послал Дмитрию второму 30000 рублей, что составляет 83333 простых талера и 8 полных грошей, из расчета 24 гроша на один талер, и безвозмездно принял на постой 1000 конников, обеспечив их также надолго фуражом и мукой. Но поляки все равно этим не удовольствовались, совершали большие насилия над купцами в лавках, над простыми жителями на улицах, над боярами в их домах и дворах, покупали в лавках без денег что только им попадалось на глаза и могло им пригодиться, и это было причиной многих бед".
      По всей вероятности, именно в это время стремительного успеха поляков в захвате близлежащих к Троице городов Сапега был так самонадеян на пирушке под Троице-Сергиевым монастырем, о чем Буссов с осуждением написал (см. эпиграф).
      1608 год, как об этом сообщает Конрад, закончился для русских куда как плохо:
      "В 1609 году беды с еще большей силой обрушились на все четыре конца России, так что отсюда легко было понять, что господь Бог гневается на эту землю и сурово взыскивает с ее жителей. Всюду шли большие кровопролитные войны. Дмитрий второй упорно осаждал Москву и Троицу. Где только можно было причинить ущерб московитам, там его десять тысяч ратников не ленились, жгли, убивали, грабили всюду, куда им только удавалось попасть.
      Они завалили лагерь всяким провиантом: маслом, мукой, медом, питьевыми медами, солодом, вином, всевозможным скотом в таком изобилии, что можно было удивляться. Головы, ноги, печень, легкие и другие внутренности животных выбрасывались, и их так много лежало всюду на проходах в лагере, что собаки не могли всего сожрать, и из-за этого в лагере распространилось такое зловоние, что даже стали опасаться мора. Ежедневно самые маленькие люди в лагере варили и жарили что только есть отменного, пили больше медов, чем пива, в таком изобилии был найден сотовый мед у крестьян и в монастырях".
      В 1609 году польский король Сигизмунд III пришел с 20000 ратников под Смоленск и взял его, ворвавшись в город через пролом. Летом в Россию "вторглись также и татары с 40000 человек и за три раза увели за рубеж бесчисленное множество захваченных людей и скота, не считая того, сколько они поубивали и побросали старых и малых, не имевших сил идти с ними, да и скота тоже". (Имения Буссова тоже были сметены с лица земли, - Ю.П.).
      «В этом же году возмутился один польский боярин, по имени Ляпунов (рязанский дворянин П.П. Ляпунов, будущий организатор первого ополчения против поляков, - Ю.П.), переманил на свою сторону несколько принадлежащих Москве городов и повел войну против Дмитрия, против Шуйского, а также против его величества короля польского. Он ... хотел бороться, как говорил, за христианскую моковитскую веру: где проходили его воины, там после них даже трава не росла».
      "На четвертом конце земли Русской в феврале, марте и апреле указанного года снова отпали от Дмитрия второго некоторые присягавшие ему города, а именно: Вологда, Галич, Кострома, Романов, Ярославль, Суздаль, Молога, Рыбинск и Углич. Во всех углах толпами собирались тысячи крестьян. С теми немцами и поляками, которых они заставили в загон (auf der Sagon), т. е. в поисках провианта или в разведке, они поступали во много раз грубее и беспощаднее, чем поступали с ними прежде поляки. Если крестьяне приходят в ярость, они обычно ведут себя, как обезумевшие, помешанные, и, как дикие свиньи, не щадят ничего, разрывают и раздирают, что только могут, и, ударив раз, продолжают бить по тому же месту. Сохрани Бог попасть в их руки какому-нибудь честному воину. (Как тут не вспомнить слова Пушкина о русском бунте, "бессмысленном и беспощадном"! – Ю.П.).
      Единственной причиной их отпадения от Дмитрия были несправедливости и большие бесчинства поляков, которые не могли отказаться от грабежей и насилия, пока их не стали спускать под лед, перерезать им горло или даже вздергивать на виселицу. Они отнимали силою у бедняков, невзирая на то, что те присягнули Дмитрию, все, что у них было, как если бы это были злейшие враги, а ведь эти бедные люди много отдавали в лагерь на содержание войска".
      "Для того чтобы обуздать отпавших крестьян", Лжедмитрий II разослал по городам карательные отряды. Пан Лисовский "превратил в пепел весь Ярославский посад, потом пошел дальше в глубь страны, убивая и истребляя все, что попадалось на пути: мужчин, женщин, детей, дворян, горожан и крестьян. Он сжег дотла большие селения, Кинешму и Юрьевец Польский и возвратился в лагерь под Троицу с большой добычей. Какой значительный вред был нанесен в этом году убийствами, грабежом и пожарами этим отпавшим городам как внутри их стен, так и снаружи, - выразить невозможно. Я часто удивлялся, как эта земля так долго могла выдерживать все это".
      Приведенный Буссовым хвастливый рассказ Лисовского о своих карательных подвигах в Ярославле Буссов мог слышать в польском лагере у Троицкого монастыря, как и видеть возвращение Сапеги и пана Зборовского, позорно проигравших сражение под Калязином: "Они несколько раз нападали на Скопина и Понтуса (Яков Делагарди со своим отрядом в сражении не участвовал, - Ю.П.), но каждый раз терпели постыдное поражение. Так и стояли друг против друга до сентября, а в сентябре Скопин и Понтус всем войском напали на поляков, отбили у них несколько сот людей и так потешились над ними, что поляки бежали с поля боя без оглядки, пока не оказались в лагере под Троицей". Знал Конрад Буссов и осенние разбои Лисовского под Переславлем в 1609 году, и то, как этот пан оказался в ловушке и чудом добрался в свой лагерь под Троицей.
      С некоторой долей иронии и насмешки рисует Буссов "хитрую лису" Лисовского и вообще всех поляков, пытавшихся нападать на войска Скопина и Делагарди (воинов Делагарди Буссов называет "немцами"): "Скопин и Понтус снова привели Ярославль к присяге Шуйскому и пошли со всем войском в Александровскую слободу, сделали там новое укрепление из досок, или деревянные шанцы, укрылись в них и стояли там осенним лагерем до тех пор, пока не подмерзло и не установился санный путь. Поляки же хотя и навещали их, но славы на немцах не нажили, ибо всякий раз их заставляли убраться восвояси. В день св. Мартина немцы хотели незванно наведаться в гости к полякам в Троице и помочь им съесть мартинова гуся. Поляки к этому отлично приготовились, с музыкой бежали перед немцами до города Дмитрова и, укрепив его, некоторое время отсиживались там от них". (Русские историки заметили в этом описании несколько ошибок Буссова: Делагарди под Троицей не было; описанное Конрадом событие произошло не в день св. Мартина 11 ноября 1609 г., а 9 января 1610 г., когда, по утверждению Авраамия Палицына, отряд ратных людей под начальством Григория Валуева, посланный Скопиным из Александровской слободы, пробрался ночью в Троицкий монастырь, после чего Скопин двинул на Троицу основные силы. В этом бою "литовских людей многих побили и языки поймали", и оставшимся полякам пришлось бежать к Дмитрову, - Ю.П.).
      "Скопин и Понтус, - заканчивает Буссов, - со своими иноземцами дошли до Москвы, не встретив больше сопротивления. Вся эта сторона от Лифляндии и Шведского государства до Москвы в один год была настолько очищена от войск Дмитрия, что не видать было больше ни одного поляка или казака из 100000 человек, которые почти два года стояли под Москвой и под Троицей и вовсю хозяйничали там".
      Вспомним после неизбежного, закономерного наказания поляков за гордыню тот апломб, с которым Сапега говорил под стенами Троице-Сергиева монастыря о непобедимости своей нации, вспомним, кстати, и слова другого иностранца, видевшего бесчинства поляков в годы правления Лжедмитрия I, англичанина Джерома Горсея:
      "Поляки - высокомерная нация и весьма грубые, когда им выпадает счастье: они стали главенствовать, показывая свою власть над русскими знатными, вмешиваться в их религию и извращать законы, тиранить, угнетать и притеснять, расхищать казну, истреблять родственников и приближенных Бориса, приговаривая многих к позорной казни, и вообще вели себя как завоеватели, так что русская знать, митрополиты, епископы, монахи и все люди возмущались и роптали на порядки этого нового правительства".
      И вспомним правдивый рассказ Конрада Буссова о смешном, детском поведении москвичей, о том, как москвичи словесно наскакивали на поляков, ожидавших в Кремле приезда королевича Владислава, как хорохорились перед ними, дерзили им и выкрикивали: «нам не к чему брать в руки ни оружия, ни дубин, сразу закидаем вас насмерть колпаками". И как пан Гонсевский на полном серьезе объяснял московитам, что шапками и 6000 девок не закидаешь, не говоря уж о 6000 вооруженных лихих воинах, и как поляки после этого задали жару московитам и заставили их держать язык за зубами.
      Вспомним также, опираясь на Хронику Буссова, на какие хитрости пускался Василий Шуйский, чтобы завладеть вожделенным престолом и упрочить свою власть путем лести, лжи, обмана и убийств своих возможных соперников. Так, им был убран с дороги талантливейший и авторитетнейший военачальник Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, освободитель Троице-Сергиева монастыря и Москвы.
      "Бедному отважному герою Скопину, - пишет Буссов, - за то, что он был в Шведском государстве и на благо своего царя и отечества привел иноземное войско, да еще вместе с ним целый год не один раз не жалел своей жизни и крепко держался против врагов, было воздано такое Deogratias (благодарение Богу, - (лат.), что Шуйский приказал поднести ему яд и отравить его. Причиной этого было не что иное, как то, что немцы и другие народности, а также и множество самих московитов уважали его за мудрость и храбрость больше, чем Шуйского. О его смерти скорбела вся Москва".
      Это злодейское убийство ("по московскому обыкновению", как скажет Буссов по поводу убийства трехлетнего сына Марины Мнишек) произошло 23 апреля 1610 года на крестинах в доме брата Шуйского Дмитрия, жена которого Екатерина влила яд в мед и преподнесла Скопину. Припомним, что и Шуйский не ушел от расплаты и возмездия за желание перехитрить историю.
      Когда московскому люду с Лобного места в Москве сказали, что во всех бедах виноват Шуйский и что его надо свергнуть, народу это понравилось, и все устремились в Кремль. 17 июля 1610 года Ляпунов, Молчанов и Ржевский вбежали в палаты к Шуйскому, "у него взяли царскую корону и скипетр, отложили их в сторону, а его самого увели из государевых палат и совсем из Кремля на его прежний двор, выстригли ему гуменце, надели на него клобук и скуфью и сделали его против его воли и желания монахом". Поляки при бесславном отступлении из России прихватили злосчастного монарха-монаха в Польшу, где он в апреле 1611 года незаметно умер. А России пришлось расплачиваться кровью за деяния Шуйского вплоть до 1617 года (до Столбовского мира) в борьбе со шведами, приглашенными Шуйским для поддержания своей власти и захватившими в июле 1611 года при активном участии Делагарди Великий Новгород и другие русские города, и в борьбе с польско-литовскими интервентами, пришедшими возводить на русский престол Владислава и прекратившими воевать с Россией лишь в 1618 году после заключенного перемирия в деревне Деулино близ Троицы. Но об этих выстраданных Россией перемириях Буссов уже не мог знать.
      Европа читала о России. Она знала о России, пожалуй, больше, чем о самой себе. 51 европеец побывал в эти годы в Московии и опубликовал свои впечатления о ней. За рубежом складывался устойчивый образ страны с одуревшими от безграничной власти правителями и безропотным страдальцем народом. Русские же более двухсот лет слыхом не слыхали и умом не ведали о том, что иностранцы их знают как облупленных по этим добротным книгам, одной из которых была Хроника наемника-авантюриста Конрада Буссова, беспристрастно и непредвзято взглянувшего на страну, сотрясаемую непрекращающейся расплатой за пороки и просчеты своих деспотичных владык. Незамысловатый житейский вывод Буссова о том, что "если кто-либо один раз учинит пакость, то на этом не остановится, а совершит после этого что-либо еще более тяжкое и дурное", не стал для нас уроком и остается до сих пор и не известным, и не понятым.