Иоанн Пернштейн

( XVI век )

В нескольких милях находится обитель во имя Святой Троицы, в коей 700 монахов, все на иждивении великого князя, потому что там погребен св. Игнатий (Сергий?) и там совершаются часто чудеса.

Иоанн Пернштейн

      В этом эпиграфе сказано автором все, что он знал о Троице-Сергиевом монастыре, когда вводил своего "Светлейшего и Честнейшего Монсиньора" в курс сведений о Московском государстве в 1575 году. "Донесение о Московии Иоанна Пернштейна, посла императора Максимилиана II при московском дворе в 1575 году", переведенное с итальянского в 1872 году графом М.Д. Бутурлиным в Сергиевом Посаде, было напечатано во 2-ой книге за 1876 год "Чтений в обществе истории и древностей российских» (ЧОИДР) с предисловием О.М. Бодянского. Бодянский ставит под сомнение имя названного автора, считая этот текст переработкой известных произведений или Кобенцеля, или Принца из Бухова, ибо реальный посол Чешского королевства Иоанн Пернштейн в России никогда не был.
      Из "Донесения" ясно, что автор по повелению римского императора, цесаря, находился в Польше в ожидании Варшавского сейма, на котором должны решаться важные для империи вопросы. В эти свободные дни автор и решил написать монсиньору о своем посольстве к московскому царю и о своем видении проблемы: каким образом можно склонить Московию к католической вере в данный, очень подходящий для этого момент. Сам император, римский папа, испанский король и другие христианские государства в настоящее время могут пойти на союз с московским государем против турок, чего царь чрезмерно желает, и тогда "подвластные московскому государю могут без особых затруднений быть приведены в лоно святой нашей церкви (...), что когда убедятся ... в своих заблуждениях, в числе коих, впрочем, весьма существенных не имеется, они скоро согласятся с нами (...). Приобретение это, конечно, было бы из славнейших в сем мире, и потому нам следует трудиться всеми силами к достижению столь славной цели".
      Неправда, убеждает своего адресата автор, что московский народ враждебен к последователям римской апостольской церкви. Наоборот, они "пламенно желают узреть Рим и посетить местность, где ... пострадали и почивают столько святых, коих они чествуют более, чем мы, особенно святителя Николая.
      Религиозные обряды русские соблюдают тоже "более, чем мы", осеняют себя крестом во всякое время, говоря "Господи, помилуй!", перед церковью кладут земные поклоны, не садятся за стол, если не были у литургии, не заходят в церковь, если были в сношении с женщиной и не успели "омыться в банях", входя и выходя из дому, "всегда падают три раза на колени пред изображением распятия или пред иконою Пречистой Девы", истово молятся и держат зажженные свечи перед иконами.
      Одинаково священническое облачение; обедня, правда, продолжается вдвое больше, да служба идет на родном языке, да дают по окончании литургии кусочки освященного хлеба, а в остальном нет разницы. Бывают церковные процессии в день Богоявления Господня, соблюдается таинство крещения, исповеди и причащения, налагаются епитимии, "весьма почитают святых".
      В Можайске, например, есть образ св. Николая. К нему "приносится каждое утро от имени великого князя множество хлеба, мяса, обыкновенного и оленьего, и вина, и все это раздается потом священнослужителям, беспрерывно отправляющим там церковные службы с псалмопением и молением о благоденствии великого князя. В нескольких милях находится обитель во имя Святой Троицы, в коей 700 монахов, все на иждивении великого князя, потому что там погребен св. Игнатий (Сергий?) и там совершаются часто чудеса. Все монашествующие принадлежат чину св. Василия и ведут примерную жизнь, чем также отличаются и монахини, и во всей той стороне встречаются обители на каждые две или три леги (Прим: лега французская - четыре версты, - Ю.П.).
      Во всей Московии нет ни одной школы или какого-либо заведения, где бы можно было учиться, кроме монастырей, и потому из тысячи жителей не найдется иногда ни одного грамотного".
      Священникам запрещается вторичный брак, московитяне отрицают чистилище, но за усопших молятся, прося Бога простить им грехи и принять их в свою обитель. Главным заблуждением московитян автор считает их неприятие последующих Соборов, кроме семи первых, "в чем и состоит их несогласие со святым римским престолом". Их митрополит почитается как римский папа. "Он считается в зависимости от Константинопольского патриарха, но достоверно, что оба они имеют весьма редкие сношения, потому что последний находится в подданстве турецкого султана, а первый - московского князя, столь естественных между собою неприятелей". Правоверных епископов за проявленные ими чудеса русские причисляют к лику святых. "Великий князь не решает никакого важного дела без согласия митрополита".
      Приехал Иоанн Пернштейна (будем придерживаться этого имени) сначала в Оршу, на границе его встретили с 30 санями очень вежливо посланцы царя, потом по дороге к посольству присоединился князь Дмитрий "с сотнею конницы и множеством саней". Проехав Смоленск, остановились в Дорогобуже и пробыли там 52 дня, ожидая окончания царского паломничества. (Царь не мог их принять, поскольку посол прибыл в рождественские дни, когда царь, "по примеру своих предков", посещал монастыри, церкви и постился). Вскоре явились бояре в собольих шубах с извинениями от царя и уехали.
      В 12 верстах от Москвы Пернштейна встретила депутация и передала ему в дар от царя роскошные сани и белую лошадь, "украшенную шкурою белого медведя, и еще несколько персидских ковров". В Москве их встречали три тысячи всадников и приставы. Приставы спросили о здоровье цесаря и посла, о том, какова была дорога, и заверили Пернштейна в том, что ему будет предоставлено хорошее жилье и столько съестных припасов, "что их стало бы не на тридцать, а на триста особ".
      На третий день послов принимал царь.
      В одном из покоев Кремля восседал на троне великий князь Иван Васильевич Грозный, окруженный 24 советниками, а по правую сторону от него сидел старший сын. Государь спросил посла о цели визита, и Пернштейн подал грамоту и подарок от цесаря - дивное ожерелье, "украшенное 62 довольно крупными брильянтами, с императорскою короною наверху". Примерно с час посол говорил речь, а толмач переводил. По окончании царь допустил посла к руке, усадил его напротив себя и пригласил к царскому столу.
      За столом царь был уже без императорского облачения, равного которому по богатству нет ни в одном государстве. И царь, и сын "были в одеждах из алого бархата, украшенных драгоценными каменьями и жемчугом, а венцы их с удивительными брильянтами, яхонтами и изумрудами лежали на лавках возле них. Вместо венцов они теперь имели на головах нечто вроде греческих скуфеек, с одним красным яхонтом спереди, величиною с яйцо, и эти два яхонта сияли, как два пламени".
      Послов посадили за отдельный стол, в двух шагах от царского, около 200 дворян сидели за предлинным столом; сто стольников все кушания на золотых и серебряных блюдах сначала приносили на стол царя, и он первое блюдо оставлял себе, второе передавал сыну, а третье отсылал послу, и так повторялось часто в течение шести обеденных часов.
      Проводили послов чашей мальвазии из рук царя (на посошок) при громкой пальбе и множестве светильников. Провожавших приставов и дворян пришлось послам угощать у себя дома. Пили до рассвета.
      На следующий день утром царь поручил пятерым своим сановникам переговорить с послом, и они, уйдя в другую комнату, за три часа обо всем договорились. Через полчаса Пернштейн уже знал, что государь договор одобрил, а наутро на приеме царь заверил послов в своем намерении хранить дружбу и братство с цесарем и просил, чтобы и римский папа, и испанский король, и другие христианские государи тоже присылали великих послов, чем окажут всему христианскому миру великую пользу. Царь сказал, что намерен отправить ответными послами к его цесарскому величеству Захария Суборского и Андрея Арцыбашева. И для скрепления союза на прощание царь поднес им по две чаши мальвазии.
      В подарок от московского государя Пернштейн получил "восемь сороков соболей". Так же по-царски Иван Грозный все издержки за время пребывания их в России взял на свой великокняжеский счет.
      Заканчивая "Донесение", Пернштейн не без тайной мысли пишет о баснословном богатстве московского царя. Посуде из золота и серебра в царских покоях и в Москве счету нет, потому что и дед царя, разгромив Новгород, привез "до трехсот больших подвод, нагруженных монетою и множеством золота и серебра в слитках", и отец, присоединивший 15 княжеств, вывез от них несметные богатства, и сам Иван Грозный, покорив Астрахань, Казань и ливонские местности, все забрал себе. Кроме того, царю принадлежит вся торговля в государстве; послов он отправляет на их деньги; ратным людям ничего не платит, а наоборот, при отправлении на войну и по возвращении с них берут "джулию" ( в ХIХ веке это 15 копеек), чтобы легче считать ратников в начале и в конце войны.
      За 40 дней царь может собрать 300 тысяч отличных стрельцов, в его арсеналах "до двух тысяч пушек и множество других орудий". Плюс огромная территория, множество судоходных рек, торговля с северными и южными странами солью, хлебом, железом, воском, салом, золой, коноплей, строительным лесом, мехами... "Словом, он такой могущественный властелин, что никто не поверит, не бывши в этом государстве.
      Но всего более замечательно, - и это особо подчеркивает автор, - безграничное послушание подданных своему государю. Он никогда иначе не обращается к ним, как с повелением, а они считают себя счастливейшими людьми, если могут пожертвовать за него не только достоянием своим, но и жизнью. Это происходит оттого, что подданные смотрят на своего государя, как на лицо, приближенное к Богу и как на исполнителя всевышней воли, и потому подчиняются беспрекословно всем его повелениям. Из всего этого следует вполне убедиться, что если бы московский государь решился примкнуть к Святому Апостольскому Седалищу, то все его подданные сразу сделали бы то же самое".
      Итак, все дело в царе. Надо его ублажать, склонять его на свою сторону, и Россия станет католической.
      Пернштейн еще докладывает о том, что царь, чувствуя свою непреодолимую силу, посмеивается над поляками, которые не могут отвоевать у него свои собственные земли, что литовцы, "увидев медленность и нерешительность его цесарского величества, отправили своих послов к московскому великому князю уговориться с ним о возведении на их престол, буде это возможно, второго его сына, по имени Феодора. Если это состоится, то произойдет всеобщий ужас и будет причиною и источником весьма важных последствий". И поэтому, советует автор, если цесарь не сможет своею силою "приобрести Польского королевства и Литовского Великого княжества, то желательно было бы, чтобы ими владел московский князь, по тем самым причинам, какие упомянуты мною в начале сего письма, а мы, между тем, пользовались бы несомненно через это или миром с турками, или имели бы более обширные средства воевать с ними".
      Смысл донесения ясен: нельзя медлить, нельзя упускать возможность воспользоваться сложившейся ситуацией, преступно не использовать мощь русского царя и его самодержавную власть над народом. Надо обезопасить себя союзом с ним и постараться "согласовать их догматы с нашими, особенно при содействии ловких людей, которые с первого раза обратили бы внимание не на то, что должно было бы, но на то, что можно делать, "напояя их, как малых детей, млеком", как делал св. Павел в своих новых церквах". А для этого и святой Сергий пригодится.