Иоганн Георг Корб

( 1672 – 1741 )

Так как мятеж принимает ежедневно все более и более грозные размеры, то царевич отправился в монастырь святой Троицы, который находится в 12 немецких милях от Москвы. В нем, как в самой надежной крепости, нашел себе безопасное убежище и ныне царствующий государь в пору наиопаснейшего мятежа стрельцов.

Иоганн Георг Корб

      На картине В.И. Сурикова "Утро стрелецкой казни" (1887 г.) с правой стороны на переднем плане стоит в атласном кафтане австрийский посол Гвариент, о котором Суриков, работая над картиной, узнал из "Дневника путешествия в Московское государство Игнатия Христофора Гвариента, посла императора Леопольда I к царю и великому князю Петру Алексеевичу в 1698 г., веденный секретарем посольства Иоганном Георгом Корбом". (В Россию въехали 3 апреля 1698 г. и выехали 28 июля 1699 г., - Ю.П.).

В.И. Суриков. Утро стрелецкой казни. 1881 г.


      Эта книга на русском языке впервые полностью была опубликована в 1863 году, а в более точном переводе А.И. Малеина - в 1906. О "Дневнике" Корба в России знали уже со времени его выхода, в 1701 году, и первый читатель, резидент в Вене П.А. Голицын, знавший Гвариента и посчитавший его автором этой книги, был вне себя от злобы, написав Ф.А. Головину, что "такова поганца и ругателя на Московское государство не бывало; с приезду его сюда, нас учинили барбарами и не ставят ни во что".
      Русские дипломаты добились запрещения этой книги, уничтожения оставшихся от продажи экземпляров и отстранения Гвариента от повторного приезда послом в Россию, хотя Гвариент им и объяснил в письме, что автором этой книги является его секретарь Корб, "которому нельзя было возбранить...что-либо напечатать", потому что он живет в другой области, "под запрещением других князей..." Гвариент к тому же сказал, что в книге "более похвального, кроме некоторых смехотворных и неверных описаний".
      В середине ХIХ века автор "Истории царствования Петра Великого" Н.Г. Устрялов не увидел в Корбе "ругателя" России и заявил, что "Корб писал с глубоким уважением к Петру, с любовью к истине, и если ошибался, то потому только, что верил неосновательным рассказам. Собственные наблюдения его точны и правдивы".(Кто читал роман А.Н. Толстого "Петр I", тот увидит, как много эпизодов взято писателем из "Дневника" Корба, - Ю.П.)
      Биография Корба проста: родился в Карлштадте-на-Майне, отец - чиновник князя-епископа г. Вюрцбурга. В этом городе Корб воспитывался в иезуитской коллегии, закончил университет и сразу попал в состав посольства Гвариента. По возвращении из России перешел на службу к князю Пфальц-Зульцбахскому, издал свой "Дневник", женился на имеющей поместье Анне Елизабет Нейсер, стал надворным советником, заимел сына и пять дочерей и мирно почил.
      В традициях той эпохи Корб предпослал своему труду изысканное посвящение "Вашему Сиятельству", закончив его словами: "Но оставляю перо, утомленное восхвалением твоих знаменитых деяний; страшусь, что, повествуя о твоих славных делах, нарушаю твою скромность".
      Августейшему же Римскому императору Леопольду I Корб в начале "Дневника" нижайше напомнил о том, что когда год назад "державнейший монарх, государь, царь и великий князь Петр Алексеевич (...) предложил наступательный союз против врагов Святого Креста (против Турции, - Ю.П.)", то Леопольд, поддержав эту идею и привлекши в этот союз Польшу и Венецию, "признал нужным назначить ко двору московскому посланника" Гвариента, с кем в качестве секретаря Корб и отправился в Россию 10 января 1698 года.
      Путешествие до Москвы длилось почти четыре месяца. В ежедневных записях Корба наконец появляются слова о столице, о первом увиденном ими Новодевичьем монастыре, где в то время была "заточена Софья за многократные заговоры против всепресветлейшего государя, своего брата; каждый день целый полк сторожит содержащуюся в заключении царевну".
      В отличие от заведенных ранее бестолковых и утомительных российских порядков, регламентировавших въезд иностранных послов в Москву, австрийцев встретили на заставе, к их удивлению, просто и вежливо. Отсутствие прежних "нелепых притязаний" Корб приписал благотворной деятельности нового царя Петра, (который, к слову сказать, в это время находился за границей).
      Сам въезд "как нельзя более был торжествен и великолепен", к тому же, и это опять нововведение, открыт для всех желавших эту церемонию видеть. Неизменными остались уловки чиновников и слуг, с помощью которых они выманивали у иностранцев деньги, да тяга к показухе "тщеславнейшего в свете народа".
      4 мая Россия праздновала Пасху. В Москве все, независимо от сословия, обменивались крашеными яйцами, целовались и говорили "Христос воскресе!" "Здесь, - заметил Корб, - чем больше праздник, тем сильнее повод к широкому пьянству", причем женщины не уступают мужчинам, и "первые, напившись чересчур, безобразничают, и почти на каждой улице можно встретить эти бледно-желтые, полунагие, с бесстыдством на лице существа". (Примеров диких выходок московитян спьяну приводится Корбом, к нашему стыду, немало). Опустошающие и частые московские пожары до сотни и более домов зараз - тоже результат разнузданного пьянства "черни".
      На дневниковых страницах Иоганн Корб иногда помещает краткие словесные зарисовки будничной московской жизни: о недобросовестных писцах, которых в наказание, "словно преступников", привязали цепями к столам, "чтобы они приучались писать безостановочно и днем и ночью"; о смертной казни за убийство своего господина шестерых слуг - "им отрублены головы"; о найденных двух трупах с отсеченными головами ("По ночам в особенности невероятное множество всякого рода разбойников рыщет по городу"); о казни через повешение двух убийц и грабителей; о ссоре слуг посла с московитянами и лжесвидетельстве последних, нравственные понятия которых "там и сям до того извращены, что искусство обманывать считается у них признаком высоких умственных способностей"; о ссылке женщины, выразившей словесное сострадание повешенным у Кремля стрельцам ("Так-то наказуется простая и неумышленная свобода слова там, где подданные только одним страхом держатся в повиновении"; о тирании честолюбивого и внешне европеизированного князя Голицына в своем доме ("Разве ты не знаешь Голицына, - жестоко ругаясь, кричал Голицын на воспитателя своих детей, - который может тебя повесить и вот так (стиснув руки) раздавить!"); о казни капитана за сожительство с восьмилетней девочкой; о матери и дочери, убивших своего мужа и отца, которых живьем закопали по шею в землю, а после смерти повесили "за ноги, вниз головой", а вот женоубийц наказывают только штрафом. (Рассказывали, что Петр однажды поговорил с такой же закопанной женщиной и, чтобы прекратить ее мучения, велел солдату пристрелить ее, но Лефорт посчитал недостойным воину стрелять в женщину, и Петр согласился с ним); о том, как Петр мятежнику из Азова сам отрубил голову; о казни шестерых "поддельщиков монет: им влили в рот расплавленную поддельную монету", других или били кнутом, или вешали; о мостах через реки, почему-то не доходящих концами до берегов...
      9 июня "впервые разнеслась смутная молва о мятеже стрельцов и возбудила всеобщий ужас", а 10-го "царица вместе с царевичем ... вельможами и многочисленным отрядом воинов изволила предпринять ... богоугодное странствие" в Троице-Сергиев монастырь.
      "В дни общественных молитв с крестными ходами (по старому счислению), - поясняет читателям Корб причину отъезда царицы, - великие князья московские предпринимают торжественный поход к Троице, то есть в монастырь, посвященный святой Троице. Не доезжая за милю до монастыря, они выходят из своих экипажей и продолжают остальной путь пешком. Это делается в знак особенного благоговения к Сергию, уважаемому святому русской церкви, мощи которого там покоятся".
      Подробно пишет Корб о совещаниях по поддержанию союзнических связей, по докладам о победоносных военных действиях России против Турции в Очакове и Азове, в истинность которых Корб не верит, потому что русские "умеют выдумывать повести о своих торжествах и поражении врагов. Столь великие воины московитяне, столь творческим воображением одарены они!"
      Слухи о мятеже стрельцов становятся явью: против идущих к Москве стрельцов отправлены "главный воевода Шеин и генерал Гордон с 6 тысячами конницы 2 тысячами пехоты".
      "Так как мятеж принимает ежедневно все более и более грозные размеры, то царевич отправился в монастырь святой Троицы, который находится в 12 немецких милях от Москвы. В нем, как в самой надежной крепости, нашел себе безопасное убежище и ныне царствующий государь в пору наиопаснейшего мятежа стрельцов", - пишет Корб и через два дня добавляет: "Пришло радостное известие о поражении мятежников под Воскресенским монастырем, обыкновенно называемым Иерусалим".
      В конце августа, когда стало известно, что царь возвращается из-за границы, испуганные этой вестью бояре сходились на совещание по два раза на дню, спешно пересчитывали казну и по приезде Петра поехали к нему на поклон в Преображенское, где Петр, милостиво поднимая их с колен и целуя, отмахивал им ножницами бороды, а они не смели противиться, потому что рождены были считать "священным долгом жертвовать жизнью по воле или по приказанию своего государя". (Не тронули бород только у патриарха, у Стрешнева и у старейшего князя Михаила Алегуковича Черкасского (Суриков изобразил этого почтенного старца рядом с Гвариентом).
      На следующий день Петр провел смотр своим полкам, показывал, какую им надо иметь выправку и, "соскучившись видом этого скопища необученных, отправился в сопровождении бояр на пирушку, которую по желанию его устроил Лефорт". Затем ночью заехал в Кремль повидаться с сыном, ласкал, целовал его и, "избегая встречи с женой, которая давно уже ему опротивела", вернулся в преображенский дом.
      Новый год 1 сентября по старинке уже не праздновали всенародно на кремлевской площади. Воевода Шеин устроил царское новогоднее пиршество в своем доме, и там под заздравные речи и выстрелы из 25 орудий бояре прощались с бородами из страха получить пощечину.
      Первый прием австрийского посла Петром, поразившим Корба своим "изящным величием тела и духа", прошел без излишних церемоний в отличие от последующего пира, когда Петр, не стерпев спора о месте за царским столом датского и польского послов, назвал обоих дураками, а потом, выведав у солдат, сколько Шеин в его отсутствие раздарил за деньги офицерских званий, в гневе "ударил обнаженным мечом по столу и вскричал: "Так истреблю я твой полк!" В негодовании размахивая мечом, Петр готов был разрубить Шеина, но, поранив защищавших его бояр, сжатый в объятиях Лефортом, вырвался, "крепко хватил его по спине", смягчился и веселился до шести утра. (Описанием званых пиров заполнена Корбом не одна страница).
      В октябре появляются записи о расправах с преступниками и стрельцами. 15 человек колесованы, недозамученным отрубают головы. Не желающих сознаваться мятежников по нескольку раз бьют кнутами, "жарят на огне" (ежедневно в Преображенском "пылает более тридцати костров"), вырезают ноздри, отрезают уши, языки и вешают по 230 и более человек почти ежедневно.
      Царь, не доверяя боярам, перемежая пиры с казнями, сам допрашивал, сам посылал на дыбу, сам убил пятерых топором, сам взял на себя роль карателя во имя охраны своего народа, как он сказал об этом пришедшему к нему с увещеваниями патриарху.
      В этом тиранстве, считает Корб, заключена справедливость, так как "члены государственного тела до того поражены болезнью и подвержены неизлечимому гниению, что для сохранения организма ничего не остается, как железом и огнем уничтожить эти члены". Царь выпытал у постельниц его сестер, что "поводом к преступному замыслу" стала всеобщая ненависть московитян к Лефорту и вообще к немцам. Корб это расценил как варварское неприятие иностранных благодеяний.
      Доставалось от Петра не только мятежникам, но и ближайшим его соратникам: Менщиков за то, что был при сабле на танцах, получил затрещину; Лефорт был поднят, брошен в разгар пира на пол и попран ногами. "Кто ближе к огню, тот ближе и к пожару", - констатирует Корб. Боярину Головину в наказание за нелюбовь к приправам Петр запихивал в рот салат и лил в горло уксус до тех пор, пока не хлынула из носа кровь. Он принудил своих приближенных судить и собственноручно казнить преступников и спокойно смотрел "сухими глазами", как они трясущимися руками убили в итоге 330 человек.
      "Вблизи Новодевичьего монастыря поставлено было тридцать виселиц четырехугольником, на коих 230 стрельцов ... повешены. Трое зачинщиков страшного мятежа, подавших челобитную Софии о том, чтобы она приняла кормило правления, повешены на стене Новодевичьего монастыря под самыми окнами Софьиной кельи". (Челобитную им вложили в руки).
      Хотя угроза новых мятежей и заговоров еще висит над страной, хотя в Крыму татары теснят русских и с голоду из-за нерасторопности Долгорукого умерли 15 тысяч воинов, указы Петра следуют один за другим: велено переливать из империалов копейки - с каждого империала 45 копеек выгоды; на смежной с Кремлем улице предписано срочно под угрозой разорения уничтожить все лавки - для придания столице большего блеска; "всех мальчиков крепкого сложения ... отсылать в Воронеж к корабельным мастерам, откуда сегодня (5 ноября, - Ю.П.) первая партия в 200 человек отправлена в Голландию"; введен налог с должности и пошлина за вход в город - за границей "выучились пополнять истощенную царскую казну"; 20 февраля учрежден "кавалерский орден св. апостола Андрея".
      В рождественские дни, когда вся Москва была завалена разнообразным мясом и шло веселье, Петр на внезапном пожаре "не только распоряжениями своими способствовал тушению огня, но даже и рук своих не щадил; и когда уже дом обрушился, то еще видели, как государь трудился среди его развалин"; он же устроил в эти дни и "пышную комедию": нарядив 200 самых знатных московитян в священнические одеяния и нарядившись сам дьяконом, проехался на 80 санях через всю Москву, заваливаясь в богатые дома и выкачивая из хозяев немалые деньги, а потом махнул в Немецкую слободу к Лефорту. В Крещение традиционное водосвятие совершалось в присутствии всех полков, при знамени России и при громе пушек.
      День стрелецкой казни на площади перед Кремлем (такие показательно-назидательные казни уже совершались в Преображенском и других местах) 13 февраля Корб называет "ужасным", этот день "должен быть отмечен черной краской", потому что двести человек "были обезглавлены топором" на плахах.
      "Его царское величество с известным Александром (Меншиковым, - Ю.П.), общество которого он наиболее любит, приехал туда в карете (...). Между тем писарь, становясь в разных местах площади на лавку, которую подставлял ему солдат, читал во всеуслышание собравшемуся народу приговор на мятежников, чтобы придать большую известность безмерности их преступления и справедливости определенной им за оное казни. Народ молчал, и палач начал трагедию. Несчастные должны были соблюдать известный порядок: они шли на казнь поочередно; на лицах их не видно было ни печали, ни ужаса предстоящей смерти (...). Одного из них провожала до самой плахи жена с детьми, испуская пронзительные вопли. Прежде чем положить на плаху голову, отдал он на память жене и милым детям, горько плакавшим, перчатки и платок, который ему оставили. Другой, подойдя по очереди к плахе, сетовал, что должен безвинно умереть. Царь, находившийся от него только на один шаг расстояния, отвечал: "Умирай, несчастный! А если ты невинен, пусть вина за пролитие твоей крови падет на меня!"
      По окончании расправы его царское величество изволил ужинать у генерала Гордона, но был невесел и очень распространялся о злобе и упрямстве преступников, с негодованием рассказывая генералу Гордону и присутствовавшим московским вельможам о закоренелости одного из осужденных, который в минуту, как лечь на плаху, осмелился сказать царю, стоявшему, вероятно, слишком близко к плахе: "Посторонись, государь! Это я должен здесь лечь"(...). «На следующий день назначена новая расправа", и Петр пригласил Гордона посмотреть, как будут по-новому казнить - "не топором, а мечом".
      "Сто пятьдесят мятежников проведены к Яузе. Говорят, что царь отрубил мечом головы восьмидесяти четырем мятежникам, причем боярин Плещеев приподнимал их за волосы, чтобы удар был вернее".
      А не далее как через неделю Петр устроил многолюдное веселое гулянье с потешными огнями и комическим посвящением дворца, "обыкновенно называемого дворцом Лефорта", богу вина Вакху. Шествие возглавлял мнимый первосвященник, "митра его была украшена Вакхом, возбуждавшим своей наготой страстные желания. Амур с Венерой украшали посох", за ними гости несли полные вином кружки, фляги с пивом и водкой, "жертвенные сосуды, наполненные табаком", и курили из чубуков, снабженных работающим от дыма "достоинством". Жрец имел два таких чубука и складывал их крестом, как свечи, когда одобрял что-либо. "Кто бы в самом деле подумал, - сокрушается Корб, - что изображение креста, драгоценнейшего символа нашего спасения, могло служить игрушкой!"
      После "вчерашних церемоний" был званый пир, где Петр, увидев франтоватых, по-модному одетых офицеров, "обрезал им слишком длинные рукава", по-отечески объясняя им, что такими рукавами за столом "либо прольешь стакан, либо нечаянно обмакнешь рукав в суп. А из этого сделай себе валенцы".
      Русскую масленицу Корб назвал "вакханалией", потому что у русских в эти дни (раньше гуляли 14 дней, теперь сократили до 8) идет безостановочная бесстыдная гульба, бесчинства, разбой, "везде самое вредное самовольство".
      Корб оказался первым свидетелем смягчения нравов по отношению к женщине. На царском обеде в честь отъезда брандербургского посла он видел, вопреки вековым традициям, среди гостей сестру царя Наталью с царевичем, а из женщин "некоторые не только были на обеде, но также присутствовали при танцах".
      В тихие дни начавшегося поста погребали тела казненных и хоронили генерал-адмирала Лефорта. Петр, прибыв срочно из Воронежа, заливаясь слезами и рыдая, говорил: "Уж я более иметь не буду верного человека; он только один был мне верен. На чью верность могу теперь положиться?" На поминках "все знатнейшие по званию или должности лица бросались к столам и с жадностью пожирали яства". Когда выносили гроб, "царь залился слезами перед народом" и поцеловал покойника в лоб (Корб подробно передал всю церемонию похорон). Каждый присутствовавший "получил золотое кольцо, на котором были вырезаны день кончины генерала и изображение смерти". Бояре быстро покинули дом, чем вызвали у царя подозрение, что они "радовались смерти генерала", о чем он и сказал оставшимся.
      В эти же дни раскрылся новый заговор стрелецкого полка Белогородского войска против царя и совершен дерзкий и опустошительный набег крымских татар на земли под Азовом: "неимоверное множество жителей", офицеров, солдат уведено было в рабство, селения ограблены и сожжены. В самом Азове семь сосланных туда стрелецких полков, "призвав на помощь татар" и надеясь на поддержку других таких же стрельцов вне города, решились "отомстить за свое изгнание" мятежом и захватом города. "Война приняла теперь вид более внутренней усобицы, чем война с врагами страны".
      Последствием этих событий вкупе с дорогостоящим строительством флота в Воронеже, куда Петр выехал сразу после смерти Лефорта, стало введение "подушного оклада" для всех жителей Москвы, монополии на продажу водки и резкое повышение цен на овес и съестные припасы, вызванное еще и протестом крестьян, ввозивших ранее в город товары: их теперь принуждали "выбрасывать кладь из телег и класть в них мертвые тела" казненных, заставляли рыть погребальные ямы, отнимали телеги, разворовывали товар.
      А царь упорно строил флот, и вскоре, "движимый важными заботами и жаждой славы и желая утешиться видом своего нового флота, сделал он с быстротой, достойной похвалы, почти триста миль и достигнул Меотийского болота, находящегося вблизи пролива Киммерийского Босфора".
      В отсутствии царя из Вены пришли бумаги, предписывающие австрийскому посольству вернуться домой. Торжественный прощальный церемониал 2 июля 1699 года с заверениями во взаимной вечной братской любви, возвращение верительных грамот в зале Кремлевского дворца, царское угощение, дорогие подарки, "прощальные посещения", великолепная процессия при выезде, эскорт русских воинов "до границ московских и литовских", званый обед в Филях у Льва Кирилловича Нарышкина, путь до Вены - обо всем поведал наблюдательный Корб, завершив книгу главами: "Краткое описание опасного мятежа стрельцов в Московии" и "Главные события из внутреннего быта московитян".
      В первой главе Корб, выстроив по порядку ход событий, зафиксированных в дневнике, привлекая документы, показал, как назревал стрелецкий мятеж 1698 года, кто его поддерживал, как шло сражение у Иерусалимского монастыря, какова была роль Софьи и как был подавлен мятеж, как казнены стрельцы, как совершили казнь над попами, благословившими стрельцов на бунт: роль палача исполнял "придворный шут в одежде попа". Петр сидел в экипаже и по окончании казни сказал народу: "Да впредь ни один поп не смеет молиться богу за удовлетворение подобных желаний". Последняя глава - это сжатые, итоговые суждения автора о суде, об армии, о религии, о природе, климате и богатствах страны, о нравах московитян, о влиятельных сановниках, о царском дворе, об основании Московского царства, слабостью которого Корб считает "беспокойный дух покоренных народов, угрожающий отложением (завоеванных, - Ю.П.) областей от государства", и о царе Петре - борце с российской отсталостью и невежеством.

Портрет Франца Лефорта.
Гравюра П.Шенса. 1698 г.


      Возвращаясь к междоусобицам 1682 года, "питаемым женским честолюбием" Софьи и Натальи Нарышкиной, Корб упоминает вновь Троице-Сергиев монастырь, куда Иван и Петр поспешили укрыться от гнева стрельцов; "в то же самое время господин Лефорт с горстью солдат, составлявших защиту более надежную по их верности, чем по численности, первый прибыл в Троицкую обитель, чем снискал большую перед прочими милость царя, так что с тех пор государь осыпал его беспрерывными милостями". (Лефорту, Гордону и другим иностранцам, честно служившим Петру, отведена в книге целая подглавка).
      В рассказе о династии Романовых от Михаила до Петра Корб с большой долей уверенности сообщил, что царь Федор Алексеевич был женат вторым браком на "Марии Евфросинье Марвеоне из благороднейшей польской фамилии Люпрорини.(Историки считают это ошибкой Корба. Жена Федора – Мария Матвеевна Апраксина, - Ю.П.) Этим браком, немилым народу, царь возбудил ненависть бояр, которые и отравили его, вместе с супругой, 27 апреля 1682 года".
      Петру Великому автор посвятил лучшие страницы главы.
      "Царь щедро одарен от природы: обладая доблестными качествами души, он управляет столь умно, что хорошая о нем слава сделала его имя известным почти всему свету; его нравственные достоинства, так сказать, в колыбели еще обрекли его на царство, сей верх судеб человеческих. Стройный, отличавшийся высоким ростом и прекрасным телосложением, Петр еще в юношестве с живым сложением соединял разум выше своих лет (...).
      Петр, гордый сознанием своей силы, презирает смерть и всякие опасности", - пишет Корб и приводит примеры его бесстрашия и в том, как он один на один оставался с злодеями и покорял их, и в том, как на Северном океане в 1694 году во время бури и паники он "с бодрым духом стал к рулю, ободрил отчаявшихся ... нашел убежище и переждал бурю".
      Государственный ум Петра ярче всего проявился, по убеждению Корба, в том, с какой настойчивостью и решительностью проводил он в жизнь идею "образования своих подданных" во имя развития ума, развития науки, "облагораживающей всех прочих людей", благодаря которой, по словам Петра, "все хорошие качества души вполне пробуждаются". (В 1895 году А.П. Чехов, сам на свои средства строивший школы, не дожидаясь введения властями всеобщего образования, писал Суворину: "Откладывать просвещение темной массы в далекий ящик - это такая низость!" - Ю.П.).
      В невежестве и упрямом следовании древним устоям русские обязаны своим пастырям, которые "не без причины боятся быть низверженными наконец с колеса их счастья; они знают, что они дотоле лишь будут царствовать, пока им будет возможно держать чернь и народ в невежестве и во мраке заблуждения, питая в них суеверное презрение к науке и просвещению, так как развитие, возбуждая в людях благородное честолюбие, обратило бы стремление народа к лучшему и высшему". Главная их забота не обучение Священному писанию и молитвам, а ритуал: сколькими пальцами осенять себя крестом. Благочестие попов чисто внешнее, как и почтение к ним мирян.
      Недостаток знаний особенно заметен в военном деле. Русские до недавнего времени могли выигрывать сражения только количеством "беспорядочной толпы", потому что "они по слабоумию и привычке к рабству не способны ни задумать что-нибудь великое, ни стремиться к чему-либо достославному". Петр реорганизовал армию, заменил регулярной армией стрелецкие войска (они были полностью уничтожены, а "дома их, по царскому приказанию, совершенно разрушены, разметаны и опрокинуты, чтобы и помину не было о нечестивой крамоле"), призвал иноземных мастеров.
      Доходы царские, как подсчитал Корб, складываются из податей, ежегодного налога и пошлин с Астраханской и Архангельской пристаней, из монопольной продажи пива, водки и меда, из продажи собольего меха, пеньки, воска и осетровой икры, из проданного англичанам права на торговлю табаком. Кроме государственной, есть царская казна и самовластье, позволяющее царю приказывать подданным раскошеливаться. (Не будет лишним напомнить читателям, какие монеты были в ходу при Петре: самая меньшая монета - деньга, две деньги - копейка, две копейки - динар, три - алтын, десять - гривна, пятьдесят - полтина, сто - рубль. И золотой империал, - Ю.П.).
      Здравоохранение на Руси незавидное - всего две плохо снабжаемые аптеки на всю Москву. Аптекари только немцы. Когда-то при немце Виниусе в аптеках были все лекарства, теперь "принял более толковые меры" Федор Алексеевич Головин.
      С воцарением Петра порядки при дворе сменились на более демократические, но неистребимым осталось "обыкновение падать ниц на землю" перед царем и русская нечистоплотность: "Блюда, на которых его царскому величеству подносят кушанья, золотые и серебряные, но так грязны, что едва можно узнать, сколь драгоценный металл покрывает нечистота".
      Оставшаяся в наследство нарядная пышность жилых покоев государя в величественном Кремле "нисколько не уступает роскоши и изящности украшений этого рода в лучших дворцах европейских". Изменился уклад царской жизни: "Нынешний царь увлекается другого рода страстью; он предпочитает всем развлечениям и наслаждениям военное искусство, потешные огни, пушечную пальбу, кораблестроение, опасности мореплавания и тяжелые заботы любителей славы. Государь прошел все военные чины..."
      В Московии считаются опасными государю люди, заметил Корб, возвысившиеся своим богатством или могуществом над остальными. "Тот, кто хвастает своей властью либо щеголяет большим богатством, подвергается опасности лишиться имения и жизни". Наказываются и те, кто, имея при Петре возможность бывать за границей, не возвращается или прибывает домой не в срок.
      "Под гнетом жесточайшего рабства" у московитян смещены нравственные общечеловеческие понятия. Народная поговорка "Хочешь на суде добра, подсыпай серебра" как нельзя лучше определяет русское судопроизводство. Осознание себя подневольным холопом, рабом царя ли, господина ли считается чуть ли не счастьем. ("Нужно себя называть холопом или подлейшим, презреннейшим рабом великого князя и все свое имущество, движимое и недвижимое, считать не своим, но государевым").
      "Власть отца в Московии немала и весьма тягостна для сына, которого закон позволяет отцу четыре раза продавать".
      Привлекательные русские женщины, с врожденной красотой и грацией, сидят взаперти во власти древних суеверий и привычек. Лицо свое они "искажают излишними румянами"; статное тело их из-за моды носить широкое платье, "нигде не стесняясь убором, разрастается как попало". Ей, как и жениху, нельзя видеться с суженым вплоть до свадьбы и вообще решать свою судьбу. "От крайне унизительной покорности своим мужьям" "московитянка по числу ударов, данных ей мужем, заключает о том, как велика к ней любовь ее супруга". Ее бьет отец после венчания и передает плетку молодому мужу, и тот вешает это устрашение на видное место.
      Яркими примерами Корб доказывает, что в терпении и упорстве, доходящем до упрямства, "в перенесении самых изысканнейших мучений" русские превосходят все народы мира. "Лжи, обнаруженного плутовства они вовсе не стыдятся (...), даже порок славится у них, как достоинство", "блуд, прелюбодеяние и подобный тому разврат существуют в Московии вне всевозможных размеров, и едва ли даже законы определяют какое-либо наказание за преступление этого рода".
      Конечно, не все в Московии подвержены порокам, не все рабски покорны и не все "обладают вялым и тупым умом". Корб в кратких емких характеристиках с глубоким уважением отзывается о сподвижниках Петра, обладающих и светлым умом, и обширными знаниями, и высокой порядочностью, и смелостью в решении государственных дел. Иоганн Корб уверен, что политика Петра, направленная на введение в России европейских норм жизни, европейской культуры и просвещения, принесет свои благотворные плоды во всех сферах русской жизни.