Яков Рейтенфельс

( XVII в. )
      В последнем, т.е. Свято-Троицком монастыре, говорят, хранится нетленным до сей поры тело некоего Сергия.
Яков Рейтенфельс

      "Сказания светлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему о Московии", - так выглядело название этой рукописи в 1680 году, когда Яков Рейтенфельс преподнес ее всемилостивейшему герцогу с извинением за то, что его "отрывочные, безыскусственные и необработанные рассказы не соответствуют ни твоему величию, ни важности описываемых московских событий."
      Неизвестно, как расценил этот подарок Козимо III и воспользовался ли он богатейшими сведениями о России в своей внешней политике, известно лишь, что рукопись оказалась в библиотеке, что ею заинтересовался знатный германец, переписал ее, нашел книгопродавца, и тот в 1680 году издал ее в Падуе. Подлинник рукописи был утерян, изданная книга в Европе была забыта, и только русский историк Ю.И. Венелин в 1836 году обнаружил ее и безуспешно попытался опубликовать пересказ нескольких глав. Впоследствии, в 1905 году, историк А. Станкевич перевел книгу полностью, и в 1906 году труд Рейтенфельса вышел в свет.
      Прирожденный ревностный католик, знаток шести языков, в том числе и русского, сын видного государственного деятеля при дворе польского короля Яна II Казимира, племянник врача русского царя Алексея Михайловича Иоганна Костера фон Розенбурха, благодаря которому он посетил Россию и пробыл в ней с 1671 по 1673 год, Яков Рейтенфельс в 1674 году оказался в Риме и все силы отдал созданию проектов по распространению католичества в России. Вероятно, решительные его предложения отправить в Россию под видом инженеров и врачей миссионеров или создать антитурецкий союз с Россией, чтобы потом объединить и религии и организовать торговую компанию, были в Риме отвергнуты, и Рейтенфельсу пришлось искать других покровителей для реализации своих проектов.
      Таким покровителем и надеждой стал Козимо III Медичи. Но, как мы видим, Козимо III тоже не решился осуществлять проекты ретивого католика, хотя и узнал о России из книги Рейтенфельса ее историю, начиная с библейских времен и кончая царствованием Алексея Михайловича, всю ее обширнейшую территорию, каждую ее область и каждый мало-мальски значимый городок; ее политический строй и экономику, состояние военного дела и судопроизводства, ее религию, нравы и обычаи московитов.
      Рейтенфельс взвалил на свои плечи такую колоссальную работу во имя своей идеи, так увлекся историческими изысканиями, так внимательно перечитал все имеющиеся к тому времени книги о России (античные, византийские, средневековые и современные сочинения, труды польских историков - всего более тридцати авторов), так убедительно подтвердил высказывания своих предшественников, Герберштейна, Поссевино, Олеария и других, своими непосредственными наблюдениями за жизнью "мосхов", что сама цель, ради которой и писалась книга, затерялась в захватывающем описании прошлого и настоящего России.
      Исследование Рейтенфельса полезнее было бы издать в России во времена правления царя Алексея Михайловича, тогда бы у нас был первый сводный учебник по истории страны, почти на сто лет раньше "Истории Российской с самых древнейших времен..." В.Н. Татищева, изданной в период с 1768 по 1848 гг. Но к своей истории у русских в то время интереса не было, что во многом и побудило Рейтенфельса взяться за перо: "так как их собственная история почти что не сохранила никаких остатков древности, то всякий свет, внесенный в этот, поистине киммерийский, мрак, может быть лишь отрадным, как бы слаб он ни был", - констатирует Рейтенфельс, надеясь, что своим трудом он подвигнет другого ученого, и этот другой, более даровитый ученый подправит его и расследует эту тему обстоятельнее.
      Яков Рейтенфельс впервые, пожалуй, собрал воедино все предположения античных историков и древних писателей христианского периода о происхождении русской нации и остановился на мысли, что русские (московиты, мосхи) обязаны своим появлением библейскому Ною и его сыну Иафету, потомки которого начали рассеиваться "с армянских высот на запад и север", и что сын Иафета Мозох владел землями у Черного моря, которые назывались в то время Мосхой. Мосхи с течением времени заселили северные земли " на 108 лет ранее, нежели Италия (...). Как бы ни было, - делает вывод Рейтенфельс, - но имя мосхов, сохранившееся в названии одного древнейшего божества и реки Москвы в небольшом уголке Европы, начало в позднейшие века после долгого забвения все шире и шире распространяться (...). Имя же "русские", присвоенное ныне московитами себе, происходит от славянского слова "рассеяние" и обозначало уже в древности людей, живущих не кучно, а на большом расстоянии друг от друга".
      Не обошел вниманием Рейтенфельс и русские летописи, утверждавшие, что начало Московскому государству положили легендарные братья варяги Рюрик, Синеус и Трувор, и, вероятно, по летописям рассказал он и о Кие, и об Ольге, Игоре, Святославе, Владимире - о всех древнейших царях России и их многочисленных войнах, государственной политике и личных качествах. К примеру, об отце Ивана Грозного он выразился так: "Вообще это был князь характера лживого, впавший в высокомерие и приписывающий себе титулы, длинные до тошноты (...). Елена же, жена Василия, избрав по смерти мужа, с явным бесстыдством, себе в любовники боярина Иоанна Овчину, умерла от яда, а Овчина был разрублен на части". Не менее язвительно сказано и о самом Иване Грозном:"Иоанн Васильевич, достойный сын развратной Елены, принял бразды правления в 1540 году мальчиком двенадцати лет и, производя свой род от цезаря Августа, украсил государственный герб двуглавым орлом с распростертыми крыльями."
      В оценке Грозного Рейтенфельс следует устоявшемуся мнению о нем как о тиране, "предводителе головорезов всего рода человеческого", который ставил свой народ "на одну доску с дикими животными, не повелевая ими, а свирепствуя над ними", и "наполнил чуть ли не всю вселенную позорною славою своего тиранства".
      Из ряда жутких зверств Ивана Грозного автор выбрал немного. Одна из них - расправа над Висковатым, видным дипломатом, думным дьяком, которого царь приказал разрубить на части, а когда один дьяк из чувства сострадания "отсек Висковатому срамные части для ускорения его кончины", Грозный заставил этого дьяка съесть отрезанное и тем спасти свою жизнь. Кстати, своему зверству Грозный нашел оправдание, которое высказал, по словам Рейтенфельса, одному немцу: ваши, мол, правители управляют людьми, а ему приходится иметь дело со скотами. (В дальнейшем Рейтенфельс покажет на поведении русских и правоту Грозного, и его вину – Ю.П.).
      С еще большей дикостью расправлялся Иван Грозный с завоеванными народами, заставляя своих слуг привязывать их к копьям и жарить на медленном огне. Он мог пренебречь посольской неприкосновенностью и казнить топором 300 татарских послов и отослать обезображенные тела к их таврическому царю. Мог герцога Магнуса, короля Ливонии, как сам он называл его, мужа дочери своего двоюродного брата Георгия (Владимира Старицкого. Его Грозный принудил осенью 1569 года выпить яд, - Ю.П.) Марии, заставить «проползти на коленях две тысячи шагов и выпить меду, смешанного с собственною его кровью", и изрубить его стражу .
      (О трагической судьбе Магнуса и его жены вспомнил Н.М. Карамзин, когда в 1803 году посетил Троице-Сергиев монастырь и увидел могилу "единственной Лифляндской королевы в свете". Это жена Магнуса Мария - Мария Владимировна Старицкая. "Иоанн играл судьбою, - пишет Карамзин, - сего датского принца: давал ему города, чтобы снова отнимать их; велел лифляндцам быть ему верными и жестоко наказывал их за сию верность; пожаловал его в короли (даже объявил его своим преемником вместо царевича Ивана, - Ю.П.) и взял в плен". (Магнус с женой бежал, примкнул к Стефану Баторию в 1578 году. Мария (в монашестве Марфа) после смерти мужа в 1583 году два года находилась в польской тюрьме, потом была вывезена в Москву и пострижена в монахини, так как претендовала на русский престол. Место ей определили в Богородицком монастыре села Подсосино, близ обители Сергия, где она и пробыла с 1586 по 1614 год. Похоронили ее в Успенском соборе Троице-Сергиева монастыря, – Ю.П.).
      Иван Грозный, по мнению Рейтенфельса, "оставил своим потомкам обширнейшие владения, приобретенные оружием", и личный пример: "он сам читал просьбы, выслушивал людей даже низкого состояния, строго преследовал чиновников за бездействие и жестокость, являлся по временам покровителем чужестранцев (...), кроме иудеев, которых был непримиримым врагом". Он наладил торговлю с Англией и открыл на Белом море гавань.
      О слабом и неразумном сыне Грозного Федоре автор лишь упоминает, зато о деятельности Бориса Годунова, хитростью занявшего престол, Рейтенфельс пишет подробно: о его клятве не проливать в течение пяти лет крови своих сограждан, о том, что его стремлению ввести науки в России "помешало сопротивление духовенства," о странной смерти шведского принца Густава и датского Иоанна, несостоявшихся супругов дочери Бориса Ксении, о дерзком "подарке" Бориса туркам, пожелавшим вступить в союз с Россией (он послал им "камзол из свиной кожи и шитый серебром мешок, наполненный свиным пометом, вместе с открытым объявлением вечной вражды"), о страшном голоде и смертоносной чуме в конце его правления, о его скоропостижной загадочной кончине.
      "Губительнейшая для всей России шайка Дмитриев, дерзкая и сильная духом и людьми", - так расценил Рейтенфельс жадных до российского престола ставленников Польши. Он, не скрывая своего негодования, описал их преступные деяния: и то, как победоносно Лжедмитрий I въехал в Москву, и то, как, "осквернив гнусным любодеянием дочь Бориса Аксинью (Ксению, - ЮП.), заключил ее в монастырь, а мнимую мать свою возвел из ее уединения на престол и, отправив прежде всего несметные сокровища в Польшу, получил через послов Анну Марию, дочь сендомирского воеводы, обещанную ему в жены", и ту закономерную для всего ложного "роковую награду за нечестивые дела" - позорную смерть лжецаря и "наигрязнейшую тюрьму" для лжецарицы.
      В появлении второго Дмитрия Рейтенфельс винит Григория Шаховского, убежавшего от Василия Шуйского с его царской печатью в Польшу и объявившего себя русским царем. "Мало того, когда этот первый обман был обнаружен, то он выдумал снова еще другого Дмитрия, которого весьма сильно поддерживали Петр Федорович, незаконный сын Федора Иоанновича, шатающийся между казаками, и поляки. Они измышленного третьего Дмитрия, иначе называемого Иоанном, супруга Марины, бывшего до сего школьным учителем в Польше, привели к российской границе (...), дабы с большим успехом, на чужую ответственность, выполнять собственные замыслы".
      И только после предложенной шведским королем Карлом IХ помощи и успешных действий Якова Делагарди с войском в 5000 человек по освобождению Новгорода от поляков, после разрешения конфликта со шведами и заключения с ними мира, после бегства к татарам занявшего было Москву Дмитрия третьего и его смерти, после Лжедмитрия четвертого, "возбудившего смуты в западной России", после Лжедмитрия пятого, сына Марины Ивана, русские "под предводительством патриарха Гермогена, Заруцкого и Ляпунова, излюбленных вождей народа, стали изгонять поляков из Москвы".
      Яков Рейтенфельс прослеживает попытки русских обрести себе законного царя: они предлагали трон и сыну Сигизмунда Владиславу, и Карлу Филиппу, брату шведского короля Густава Адольфа, и, пережив нашествие пятого самозванца, якобы сына Шуйского Дмитрия, наконец выбрали в цари юного ("из-под самого плаща матери, укрывшей его, из опасения, в монастыре города Костромы, главным образом стараниями Трубецкого, Пожарского и казаков") Михаила Федоровича Романова. (Странно, что о Втором ополчении Минина и Пожарского, спасшем Россию, Рейтенфельс не обмолвился ни словом, - Ю.П.).
      Из спасительных для России мер, предпринятых Михаилом Федоровичем при помощи отца, патриарха Филарета, Рейтенфельс называет укрепление союза с императором Священной Римской империи Матвеем. "Благодаря его заботам о мире, - указывает автор, - удачно заключенном с соседями, Москва, как бы мертвая до сего, казалось, вновь ожила. Ибо, действительно, никто, кроме Михаила, (...) не был бы в состоянии восстановить утомленное и почти погибающее под игом столь многих зол государство."
      Михаил Федорович раз и навсегда разделался с самозванцами - "он всенародно предал достойной казни последнего Дмитрия, называвшегося собственно Тимошкою Анкундиновым. Этот Дмитрий в то время, как все были на стороне Михаила, убежал, не находя себе никакого дела в России, сперва в Польшу, затем в скором времени в Константинополь, где принял даже обрезание, как оно производится у турок, отсюда - в Рим, где сделался католиком, и, наконец, - в Виттенберг, где стал лютеранином", где его пленили и выдали московскому послу. В Москве Тимошку изрядно побили кнутом, выставили напоказ закованным в цепи, потом удавили и разрубили труп на пять частей. (Казнь Тимошки состоялась после смерти Михаила, - Ю.П.).

неизвестный мастер.
Портрет Алексея Михайловича
"В большом наряде". 1670-е гг.


      Михаил сумел вытеснить из России в 1618 году и последнего претендента на русский престол - польского королевича Владислава и заключил с поляками перемирие, дважды ими потом нарушенное, и в том же году также миром завершил войну со шведами. "В это же время (1633-1634 г. - Ю.П.), - отмечает Рейтенфельс еще одно достижение Михаила: налаживание связей с заграницей, - приезжали в Москву и Персию голштинские послы и с ними знаменитый Олеарий, с целью открыть новые торговые пути."
      На долю сына Михаила Алексея Михайловича, как сообщает Рейтенфельс, выпали обременительные войны со шведами, поляками, казаками, татарами и турками и "опасные восстания": в городе Конотопе, "которое, впрочем, было подавлено главным образом немецкими солдатами; другое - необузданное восстание московских жителей, вызванное чрезмерным своеволием бояр и судей", и восстание Степана Разина, который "с своей шайкой доставил Московскому царству немало хлопот."
      Более подробно автор описал "чрезвычайно пышные и прославившие имя его" многочисленные русские посольства в европейские, азиатские и другие страны и не менее роскошные приемы иностранных послов. Один из них, прием польского короля Михаила со свитою в 400 человек, Рейтенфельс наблюдал самолично в 1672 году.
      Царь выставил на пути следования посольства в столицу 16 000 конных и пеших воинов. "Для усиления великолепия к ним были еще присоединены бояре и московское знатное дворянство, красовавшееся в пышных азиатских одеждах, роскошно украшенных (...). Послы эти пробыли пять месяцев в Москве на щедром иждивении царя, причем с ними обращались истинно по-царски, а при отъезде и с той и с другой стороны были розданы обильные дары, не говоря уже о весьма частых почестях, оказанных им каждый раз, как они допускались к царю".
      Сравнивая эту безудержную роскошь с хвастливостью персидского царя Дария, Рейтенфельс не поддался чувству неприязни к Алексею Михайловичу, а постарался обрисовать его личность непредвзято и всесторонне. Он показал его несколько полноватым, с белым и румяным лицом, голубыми глазами и черно-рыжими волосами. При важной осанке и походке, строгом и милом выражении лица он "внушает всем надежду, а страха - никому и нисколько". Такого государя, считает автор, не прочь были бы иметь многие христианские народы, ибо он "всегда серьезен, великодушен, милостив, целомудрен, набожен и весьма сведущ в искусстве управления, а также в совершенстве знает выгоды и планы чужеземцев. При этом он немало времени посвящает чтению книг (насколько это возможно при отсутствии у них литературы) и изучению наук, касающихся природы и политики".
      Пожалуй, ни у кого из иностранцев нет такого подробного описания жизни и деятельности Алексея Михайловича, как у Рейтенфельса, жившего при дворе царя около двух лет. Он привел яркие примеры чистейшей набожности царя, описал русский обряд венчания на царство, ритуал выбора второй жены Алексея Натальи Кирилловны и их свадьбу, рассказал о жизни царицы, о пышных выходах царя к народу, о великолепии царских пиров и царских забавах, о столице царя, о царских похоронах и о царских детях.
      Шесть дочерей Алексея Михайловича и двое его сыновей (Петр еще не родился) вели монашеский образ жизни: "Их не пускают ни на какие торжественные и многолюдные собрания, живут они во внутренних помещениях дворца, куда никто не смеет проникнуть, кроме лиц, на попечении коих они находятся. Способ воспитания у них почти тот же, что у всех азиатских народов (...). На 19-м году от роду (русские в этом возрасте становятся совершеннолетними) может являться народу лишь тот царевич, который в будущем имеет наследовать престол от отца".
      Поскольку неподвижный их образ жизни губительно влиял на здоровье, решено было разрешить им играть на улице, ездить верхом, кататься на санках. В помещении все дети искусно играли в шахматы, в персидскую игру, "развивая ею свой ум до удивительной степени. Науками общеобразовательными они даже самым поверхностным образом не занимаются, кроме всеобщего краткого политического обозрения, ибо наставники их обучают исключительно только одному умению читать, писать и считать и знакомят их с состоянием собственной страны и других соседних держав, чего-де должно им ожидать и чего опасаться". Это "в высшей степени простое и приноровленное к жизни воспитание" Рейтенфельс противопоставил бесцельному учению у заумных мудрецов.
      Однажды Алексей Михайлович, прельстившись рассказами о театральных представлениях, которые для отдохновения смотрят все европейские государи, приказал живущим в Москве иностранцам показать ему и его семье это заморское чудо. Иностранцы в неделю состряпали некое представление с плясками и историей об Агасвере и Есфири. Им было стыдновато являть на царские очи столь несовершенный спектакль, "но русским и это казалось чем-то необыкновенно художественным, так как все: и новые невиданные одежды, незнакомый вид сцены, самое, наконец, слово "иноземное", и стройные переливы музыки - без труда возбуждало удивление". Царь, правда, заартачился, когда узнал, что будет музыка, как нечто бесовское и языческое, но его уговорили, сказав, "что без музыки нельзя устроить хора, как танцовщикам нельзя плясать без ног". Алексей Михайлович смотрел представление, сидя в кресле перед сценой, а царица с детьми - сквозь щели между досками, которыми их отгородили и от сцены, и от знатных избранных зрителей.
      Как ни был Алексей Михайлович мягок и милостив, но его власть не была стеснена "никакими законами и до того самоуправна", что превосходила в этом все известные в мире деспотии. "И действительно, царь имеет не только первейшее право издавать и отменять законы, заключать и нарушать союзы и мирные договоры, назначать и удалять чиновников, уменьшать и увеличивать налоги, но располагает вполне жизнью и смертью своих подданных и их имуществом, так что может, если захочет, отнять у них все состояние и жизнь, не объясняя причин сих действий". Поэтому мосхи прячут самое ценное в сундуки и подземелья, боясь завистников и доносчиков, таятся от людей, что, по мнению Рейтенфельса, является одной из главных причин того, что "Москва до сих пор так отвратительно дика и не отличается красотою своих зданий", и того, что подданные никогда "не могут разбогатеть", а "презренная доступность и обилие средств у знати есть та стена, из-за которой ныне сильные борются с царями, и что обилие преимуществ у немногих есть зловредное семя, повод к соблазну и источник мятежа".
      (Рейтенфельс не первый и не последний из иностранцев, кто указал на катастрофическую опасность для России - сосредоточение богатств в руках кучки олигархов. Русским богачам надо было дождаться грома 1917 года, чтобы увидеть, что "русский народ - варвар, дик (...) и отстал во всех решительно областях жизни, начиная со своего быта (...)", понять, "что в этом виноват не народ, а мы, якобы культурные люди, вовсе не заботившиеся о просвещении его и державшие его, умышленно ли или случайно в полной тьме", и задуматься о причинах безразличия властей, и царских и советских, к народу: "Есть ли это свойство славянской натуры или это естественные плоды царского режима, делавшего из нас рабов?" (Из дневниковой записи 29 августа 1919 года В.М. Голицына, московского губернатора конца ХIХ нач. ХХ вв., выселенного из Москвы и жившего в Сергиевом Посаде с 1929 по 1931 гг., - Ю.П.).
      Ничем не ограниченная власть русского царя ("Его Величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен", - заявит в Воинском Уставе сын Алексея Михайловича Петр I, устранивший последние сдерживающие своеволие царя два учреждения - боярскую думу и патриаршество, - Ю.П.), по мысли Рейтенфельса, способствует лишь застою общества, потому что азиатские законы царя "не позволяют своим подданным ни путешествовать, ни вступать в брак с чужеземцами, ни, наконец, заниматься науками и искусствами ради умственного развития и нравственного совершенства; в довершение к сему запрещается еще кому бы то ни было спорить о вере или обращаться с речами к народу в церкви".
      О русской православной церкви, о богослужении, о духовенстве, о церковных праздниках, о "незыблемом единомыслии в вопросах веры" Рейтенфельс дал исчерпывающие сведения, начиная с древнейшего поклонения идолам и обращения русских в христианство константинопольским императором Василием Македонянином, отправившим архиепископа к русским, который "на виду у мосхов, ожидающих чуда, бросил в огонь св. Евангелие и вынул его оттуда нисколько не поврежденным, чем и обратил в христианство громадное количество людей, хотя об обращении самого Рюрика у этих писателей ничего определенного не находится". Первой приняла веру царица Ольга в Константинополе в 958 году, а затем Владимир. Этот "наисчастливейший князь русский во время войны принял в Херсонесе Таврическом св. крещение (...) и распространил с громадными усилиями (...) Евангелие широкою волною по всему пространству России".
      В спокойных, не злобных тонах обрисовал автор православные церковные службы, уважительное отношение царя к патриарху, которому он, вручая патриаршию власть, говорил такие слова: "Пресвятая Троица, вручившая нам верховную власть, ставит тебя в патриархи". Заметил автор, что русское духовенство владеет по всей Руси третьей частью всех имеющихся в стране поместий, за которые никаких налогов не платит.
      "Монастыри, все без исключения, отличаются богатством и красотою построек", и среди перечисления знаменитых монастырей он останавливается на Свято-Троицком, самом богатом из всех, где, "говорят, хранится нетленным до сей поры тело некоего Сергия, тамошнего игумена, умершего в 1563 году (эта ошибочная дата взята Рейтенфельсом у Олеария. Точная дата, - 1391 год. - Ю.П.). Сюда царь приезжает два раза в год для поклонения находящимся тут святыням, и в течение нескольких дней архимандрит великолепно угощает его и всех его придворных".
      И вообще автор по-доброму отнесся к русским святым, к отшельникам, к искренности верующих на исповеди: "Во всех поступках и грехах своих, какие только за ними водятся, они признаются, о каждом отдельно", усердно молятся и соблюдают все четыре поста, кои в общей сложности занимают более 130 дней в году.
      Только о священнослужителях низшего разряда Рейтенфельс высказался неодобрительно: "В вопросах, касающихся учения веры, они крайне невежественны и нередко подвержены пьянству, предпочитая лучше казаться святыми, нежели быть таковыми действительно". (А каков поп, как говорится на Руси, таков и приход, - Ю.П.).
      Ярким событием в Москве бывают пышные и торжественные церковные шествия. Так, например, в праздник Богоявления царь и патриарх в сопровождении духовенства и знатных горожан отправляются на Москву-реку.
      "По всему пути от дворца до самой реки, так как он покат и скользок, устраивается гладкая деревянная лестница. Впереди несут изображения святых, сверкающие огнем от многочисленных восковых свечей, при неумолкаемом звоне колоколов, пении священных песен (...). Стены, окна, крыши, река и оба ее берега на большом протяжении покрыты бесчисленным множеством народа и красивыми рядами солдат.
      На реке, там, где во льду вырезано отверстие локтя в 4 величиною, ставят деревянные решетки и разноцветные шатры. Посреди их виднеется небольшой легкий помост, спускающийся несколькими ступенями до самой воды, на который становятся царь с патриархом. Когда патриарх длинным молебствием освятит воду и все будет уже совершено по обряду, то, прежде всего, подводят царские сани, запряженные шестью белыми лошадьми, на которые и ставят несколько сосудов с освященною водою, для употребления ее в будущем, после чего и все наполняют свои сосуды тою же водой и бережно относят их домой. Иные, понабожнее, наперерыв друг перед другом бросаются в самую прорубь или только окунают туда голову, что, впрочем, для многих оказывается пагубным по причине большого мороза".
      К не раз описанному иностранцами празднованию Вербного воскресения Рейтенфельс сделал незначительное добавление: чтобы лошадь, на которой будет ехать патриарх, больше походила на осла, ее держат на голодном пайке несколько недель до шествия и водят по намеченному пути.
      Если бы кто-нибудь в наше время вознамерился воссоздать облик Москвы второй половины XVII века, то ему надо было бы в точности следовать описаниям Рейтенфельса. Отметив, что Москва "должна быть отнесена к числу величайших городов на земном шаре", так как занимает обширнейшую площадь и заселена более 600 000 жителями. Поэтому горожане вынуждены не ходить по городу, а ездить на лошадях, на извозчиках. Он показал величественную панораму Москвы с двумя тысячами каменных церквей, деревянными домами с малым количеством окон, деревянным настилом мостовых, массой мельниц на реках, летних царских дворцов с обширными садами и богатейшим зверинцем, громадную царскую житницу, различные слободы, мастерские, громаднейшие помещения для послов и дома знатных господ.
      Поразило Рейтенфельса обилие товаров на рынках Москвы, где каждому товару "определен свой ряд, и все они прекрасно и удобно расположены так, что покупателю дается полная возможность выбрать наилучшее из всех, собранных в одном месте, тех или других товаров". Красота рынка подчеркивается и тем, что там нет ни одного жилого строения (во избежании пожара), дома же ремесленников, работающих с огнем, выстроены вне рынка.
      "В самой середине города, наконец, стены в виде круга опоясывают царский укрепленный замок, называемый Кремлем-городом. В него ведут пять ворот, многие каменные здания придают ему красивый вид (...), в нем находится более тридцати храмов (...). В Большом Соборе, т.е. церкви великого собрания, замечательно огромное серебряное паникадило, у которого бесконечное количество ветвей соединяются в виде венца, и рукописная Библия, украшенная драгоценными камнями на громадную сумму.
      На круглом куполе этого храма возвышается тяжелый крест из чистого золота. И других храмов башнеобразные купола, покрытые вызолоченными железными листами, при солнечном сиянии также сверкают среди замка и наполняют душу зрителя восхищением пред таким великолепием. Засим кругообразно около замка расположены почти все суды, аптека больших размеров, патриарший двор и дома других придворных, а посреди - колокольня, называемая Иван Великий, в такой степени превосходящая высотою все остальные, более низкие, что смело может поспорить с величайшими в Европе колокольнями. Близко около нее находится знаменитый громадный колокол (...); благодаря его чрезвычайному весу до 320 000 фунтов его тщетно много раз пытались усилиями многих людей поднять над землею, но платились жизнью за такое дерзостное покушение, вследствие чего царь дал клятвенное обещание никогда не делать более подобной попытки".
      Московского царя, уверяет автор, можно считать богатейшим правителем на свете, потому что все богатства страны (автор перечисляет все источники пополнения казны) "стекаются к нему одному" и тратятся на содержание двора и государственные нужды. "Остальная же часть идет либо на приобретение драгоценных вещей, либо вносится на хранение в казначейство, так что доходов гораздо более, нежели необходимых расходов". Есть Белоцерковный остров, где хранятся сокровища царя, есть Золотая палата с грудами драгоценных камней, жемчуга и золота. Есть и умный указ царя, запрещающий вывоз денег из государства, но разрешающий ввоз, и разумная налоговая политика, по которой взимается с доходов имущества лишь десятая часть, а не пятая, как было при Михаиле.
      Десятки глав посвятил Рейтенфельс описанию природных богатств России, плодородию ее почвы и обильным урожаям, несмотря на трескучие морозы, когда воздух как бы твердеет, а птицы и люди цепенеют от холода, и короткое знойное лето, сжигающее иногда все живое. Рейтенфельс даже не удержался сказать, что Европа "открыто завидует мосхам. Как благодетельная ключница, она щедро раздает из обильных недр своих разного рода деревья, травы, овощи, плоды, древесные и полевые, драгоценные камни, соль, железо, медь, серебро и многое другое".
      И странным на этом изобильном фоне кажутся слова автора об убогом житье деревенских жителей, ведущих "хотя и самый простой образ жизни, но далеко не самый счастливый (...), так как в течение всей недели они обязаны в поте лица трудиться на своих господ. Тяжелыми податями они доведены до такой степени бедности, что ничего не имеют, кроме кое-какой изорванной одежды и коровы с подойником". Пища их крайне скудна, голод утоляют хлебом (и то не во всех областях) и бобами с чесноком, жажду - "водою, в которой заквашена мука", или водой из колодца. "При таком-то скудном питании они жадно, как никто другой, пьют водку, считая ее нектаром, средством для согревания и лекарством от всех болезней. Когда они захотят устроить роскошный пир, то варят похлебку из воды и нескольких изрезанных листов капусты", добавляя в нее кислого молока. Коровье масло отдают целиком господам. Одежда - грубые шерстяные ткани и овечьи шкуры, летом - легкие белые рубахи. "Вместо обуви они обертывают ноги снятою с деревьев корою или невыделанною бычьею кожею, разрезанной на ремни, а голени обматывают обрывками грубой шерстяной ткани", некоторые плетут лапти. Кроватей нет, спят на печи или скамье, подстелив обыденную одежду. Посуда деревянная, и ее немного.
      Кроме крестьянского люда, есть в Московии "редкое и несправедливое явление между христианами" - это рабы, люди, оказавшиеся по разным причинам со всем своим семейством в полном рабстве у господ, которых кормят "пищею до того гнусною, что в издевательство о них говорят, что они питаются похлебкою из яичных скорлуп".
      Нагольная бедность народа в процветающем государстве противоестественна, поэтому "гибельные мятежи" - неизбежное следствие этого противоречия, особенно в многочисленных русских городах, где люди, "сильно обремененные ярмом тяжкого рабства", поднимают восстания против царских чиновников, "так как подати и налоги были сверх меры увеличены", или "по причине чрезмерных своеволия и жадности некоторых бояр", или из-за невыносимых условий жизни, приведших к самому страшному восстанию 1668-1671 годов под предводительством Степана Разина.
      Называя войско Разина шайкой, а разбойничьи его действия преступлением и изменой, Рейтенфельс, стоя в Москве среди невероятного количества зрителей, пришедших посмотреть на казнь Стеньки, все же сказал правду, написав и о многих сочувствующих ему в толпе людях, и о его стойкости, которую не сломили ни кнут, ни огонь, ни пытки: он "не только не кричал, но даже не стонал и упрекал брата (...) в малодушии и изнеженности (...), перекрестился, лег на смертную плаху и, последовательно, был лишен правой и левой рук и ног и, наконец, головы (...). Части трупа были затем выставлены на высоких шестах, а торс валялся на земле".
      Картину казни Разина Рейтенфельс привел к слову, в главе о варварских казнях в Московии, пытаясь уяснить, "бесчеловечность ли эта народа выработала жестокость властителей, или же народ стал столь жестоким и бесчеловечным чрез жестокосердие своих властителей".
      Жестокие законы, по которым "в Москве людей убивают легче, нежели в других странах собак", Рейтенфельс посчитал вынужденными, поскольку они соответствуют "духу народа", а вот дух народа, по его убеждению, должна была формировать церковь, но почти за семисотлетнее господство христианства на Руси его благотворного влияния он не заметил: люди "до настоящего времени при этом находятся в глубочайшем невежестве относительно Божественного Откровения , и нравы их до того грубы, что нет возможности вполне достойно оплакать их".
      Второй причиной разрушения народной морали Рейтенфельс назвал отсутствие мира и постоянные войны, а третьей - "непроцветание у них наук". Эти три "государственные болезни, - как выразился автор, - нельзя ни выжечь, ни вырезать", и московские племена, неразвитые, одичалые, настолько "погрязли посему сыздавна в ужаснейших преступлениях, не только в кражах и убийствах", что "вполне, кажется, заслужили страдать от суровых властителей", доходящих до невиданного, потрясающего воображение автора изуверства: это - "зарывание живыми в землю" женщин-мужеубийц под чтение над "живыми покойницами" утешающих молитв и сжигание в деревянных домиках отступников веры, сидящих там "и выглядывающих оттуда".
      Нравятся же Рейтенфельсу искусные русские мастера, достигшие верха совершенства благодаря "природной понятливости и способности их ума" и "свободному обращению с иностранцами". Нравятся ловкие и хитрые купцы, ни на секунду не забывающие своей выгоды. Нравится " беспримерная благотворительность по отношению к бедным: для их просьб у них всегда открыты уши и разжаты руки", нравится и то, что русские "в несчастье так же всегда тверды духом, не поддаются скорби, а к счастью (...) они относятся равнодушно, мало того, они (...) постоянно, что бы ни случилось, утешают себя следующими словами: так Богу угодно, Он так устрояет все к лучшему".
      "Мосхи, - как понял Рейтенфельс, - весьма способны переносить всякого рода трудности, так как их тела закалены от рождения. Они спокойно переносят суровость климата и нисколько не страшатся выходить с открытою головою под снег или дождь (...). Дети трех-четырех лет от роду, зачастую, в жесточайшие морозы, ходят босые, еле прикрытые полотняною одеждою, и играют во дворе, бегая взапуски. Последствием сего являются знаменитые закаленные тела, и мужчины, хоть и не великаны по росту, но хорошо и крепко сложенные, из которых иные, совершенно безоружные, иногда вступают в борьбу с медведями и, схватив за уши, держат их, пока те не выбьются из сил; тогда они им, вполне подчиненным и лежащим у ног, надевают намордники".
      Можно позавидовать наследственному умению русских "строить чрезвычайно изящные деревянные дома, вытачивать из дерева разного рода утварь, искусно ткать полотно", их терпению и усидчивости. Они подолгу и своеобразно рисуют "исключительно давно умерших святых по греческим образцам", с цветочками и животными, портреты же реальных светских людей поручают писать иностранцам.
      Русые и рыжие, с голубыми глазами и особо любимыми серыми, с огненно-красноватым блеском, смотрящими исподлобья и дико, с большой головой, широкой грудью, длинными руками и округлым животом, мужчины похожи на европейцев, только едят обильно и много спят. Бороду не бреют, гордятся ее длиной, а чтобы убрать с головы отросшие космы, идут на Вшивый рынок, и там цирюльник обрезает их тем же ножом, каким резал хлеб.
      Женщины более изящны, хотя лица круглы и губы выдаются вперед. Автору мешал рассмотреть их симпатичные лица толстый слой краски, румян и притираний, без которых женщину дразнят надменной, "ибо она-де дерзко считает себя достаточно красивою и нарядною и без краски и искусственных прикрас". Возмездием за поддельную красоту выступают преждевременные морщины, а острасткой за возможную неверность мужу - висящая ременная плетка, "называемая "дураком".
      Дети русские растут "на полной свободе и распущенности". Им не внушают никаких правил "пристойного образа жизни", "к школьным занятиям (знатные "в школах учатся только читать, писать и считать, а больше ничему") дети приступают поздно", познавая жену раньше грамоты. "Обращаясь постоянно между пьяными, они становятся лентяями, неотесанными, приобретают чудовищные привычки, никогда почти ничего честного не делая и не помышляя даже о лучшем образе жизни. Отцов они уважают весьма мало, матерей - едва ли уважают вообще. Пока отец жив, даже взрослые дети находятся в его полной власти" (он может их даже четыре раза продать за долги).
      Своих ученых в России нет, за исключением царского советника Лукьяна Тимофеевича Голосова и стольника Нащокина младшего. Открыли, было, школу для обучения латинскому языку, но испугались, "как бы занятия учеников не вышли за пределы изучения языка", и упразднили.
      "Что касается всего более возвышенного, то они в этом и поныне оказываются тупыми и неспособными, и эта тупость поддерживается в них климатом и весьма грубым напитком - водкою, которою они постоянно напиваются". "Рассерженные чем бы то ни было, они называют мать противника своего жидовкою, язычницею, сукою и непотребною женщиной. Своих врагов, рабов и детей они бесчестят названиями щенят и выблядков или же грозят им тем, что позорным образом исковеркают им уши, глаза, нос, все лицо и изнасилуют их мать".
      Подобную брань, утверждает Рейтенфельс, русские переняли у венгров и татар, что поистине повредило добрым нравам. "Покрой одежды, пышность при общественных торжествах, обычный способ ведения хозяйства, приемы управления государством, весь, наконец, строй жизни отзывается у них более азиатской необузданностью, нежели европейской образованностью". "Более утонченное они переняли у греков, более грубое у скифов, хотя и поныне у них оказывается мало европейских черт, а преобладают азиатские", - пишет Рейтенфельс и удивляется, что при такой подражательности и неразборчивости русские еще смеют утверждать, что, "кроме Московии, нигде ничего хорошего не делается и что людям хорошо только у них".
      Подробно осветив все стороны жизни московитов по всей России в четырех , в среднем по двадцать глав в каждой, книгах, Рейтенфельс сделал вывод, суть которого не исчезла и поныне: "то, что у большинства европейских народов производится всюду одинаково, то все у мосхов происходило иначе, совершенно отлично от народов всего земного шара".
      Да, бойкие русские, с восхищением признается Рейтенфельс, даже разъезжают по своей необъятной стране по-особенному: стоит только ямщику, подъезжая к какой-нибудь ямской станции, издать "при помощи зубов пронзительный свист", как сразу же, услыхав его, ямщики ближайшей деревни "тотчас приводят свежих лошадей, дабы проезжие могли, не теряя времени, продолжать путь, если пожелают".
      И так, меняя лошадей через каждые 7- 10 германских миль, с посвистом, заломив шапку, лихо мчит нетерпеливого седока расторопный русский мужик от границы до столицы по полям и весям матушки Руси.
      "Русь, куда же несешься ты ? дай ответ ! Не дает ответа". (Н.В. Гоголь).