Яков Ульфельдт

( ум. 1593 г.)
      ...сей монастырь велик, с башнями и валом, и каменною стеною обнесен, во всей России самой знатнейший, в котором триста монахов, по сказкам, живут; озер и притом хороших и густых лесов премного имеет.
Яков Ульфельдт

      В первой половине XVI века, во времена короля Христиана, отношения Дании и России были дружественные, "и мирными договорами два сии государства так соединены, что жители обоих оных свободно в провинциях другого государства купечествовать" могли, для чего и в Копенгагене, и в Нарве были построены дома, "да и где хотят, без всякой опасности въезжать на двор не запрещено было".
      К 1575 году, когда московский князь Иван Грозный "отнял у короля третьего крепости Гапсель, Легаль и Люден в Лифляндии", отношения обострились, и король Дании решил разрешить конфликт не войной, а мирными переговорами.
      Главой посольства 1578 года в Россию (более ста человек, включая казначея, пастыря, повара, виночерпия, 3 трубачей и 3 музыкантов) был назначен Яков Ульфельдт, потомок старинного дворянского рода, преуспевавший при датских королях на дипломатическом поприще.
      Эту поездку Ульфельдт описал в книге "Одного знатного дворянина датского Якова, посланника Фредерика Второго короля описание путешествия в Россию, в котором о странах всероссийских народов, о нравах, предании веры, правлении и о дворе царском, как возможно, коротко и изрядно представлено". Как утверждают историки, эту книгу Яков написал себе в оправдание, так как он нарушил поставленные королем условия и вместо вечного мира подписал с Россией мир на 15 лет.
      Мирный договор не был утвержден королем. Ульфельдт впал в немилость, и, может, поэтому его книга затерялась на десятилетия, пока ее не отыскали в книжном хламе у одного торговца и не издали в 1608 году как произведение безымянного автора. В 1627 году датский ученый пастор Лишандер опознал создателя этого труда , и изданная в этом же году книга обрела автора. С латинского оригинала на русский язык книгу перевели еще в XVIII веке, а напечатали с этой рукописи в 1883 году с предисловием Е.В. Барсова, в котором Барсов назвал этот перевод "важнейшим историко-литературным памятником", сохранившим особенности языка ушедшего XVIII века и сейчас с трудом читаемым.
      Убедив читателей в том, насколько полезно и приятно "познание священных и гражданских историй, потому что из оных научатися можно истинному знанию Бога", Яков Ульфельдт признался в своих малых писательских способностях и в плохом знании латинского языка, потому что мало упражнялся и уже тринадцать лет как кончил изучать этот язык.
      "Итак, поднявши якори, распустивши паруса, отправились мы, - начинает Яков Ульфельдт, - в море в пятницу пред Вознесением Христовым, 9 числа мая (...) на трех кораблях и шести галерах" в Готландию.
      Плавание до Лифляндии не обошлось без бешеного шторма, поломок галеры и корабля, течи и срочного ремонта. На берегу послы увидели "многие бедствия людей, голод такой великий, что они питались хлебом из отрубей, сена и соломы спеченным". Ехать по дороге в Пернов было опасно: невдалеке стояли шведские войска. Для защиты выделили им из малочисленного русского отряда 40 рейтеров и нескольких стрельцов. В Пернове запретили им въехать в город, отвели на постоялый двор. Двор как-то сразу загорелся "и сгорел весь вдруг", Многих вещей лишились путники, ночевали "на поле за городом до третьего дня", а затем то же повторилось и в городе Вилине, только пробыли там из-за отсутствия лошадей 8 дней. К их пастырю местные женщины приносили крестить младенцев, коих набралось больше 55.
      По дороге к Дробату, по "буграм, лесам и озерам, с великим вредом и убытком лошадей и имений наших", встречали они отряды по сто и более рейтеров и стрельцов, "которые все для защищения нас от неприятелей, ежели бы напали, посланы были". Предосторожность не была излишней. Только они приехали, как узнали, что шведы, испугавшись нападения русских и побросав награбленное в Дробате, спрятались в укромных местах и стали ждать. Русские же, увидев добычу ", с жадностию прискочили к добыче и потерянным вещам и начали ломать сундуки, сосуды и прочее, поя победную песнь прежде победы. Шведы, видя сие, выскочили из лесу", напали на русских и из 4 тысяч воинов 1 тысячу уложили на поле боя, "если можно поверить тем, - высказывает сомнение Ульфельдт, - которые нам сие рассказывали: ибо они под властию российскою были".
      На пути к Плескову навстречу им шли татары воевать со шведами, вооруженные только луками; народ, по мнению Ульфельдта, безобразный, все идолопоклонники, многоженцы (один татарин поведал им, что у него сейчас 10 жен, немок, русских и татарок). В местечке Идбогк послы хотели было посмотреть православный монастырь, но их как иноверцев не пустили; там же узнали, что невдалеке есть еще монастырь, огромный, подземный, где в молитвах и посте пребывают 300 монахов. Царь освободил их от работы и службы, лишь бы молились за победу над шведами.
      В Плескове, большом городе, окруженном рвом и каменными стенами, откуда без труда переправляются через реку в "купечественный" город Нарву, посольству снова не дали лошадей, не дозволили остановиться в черте города, запретили выходить за покупками, общаться с местными жителями, а русских, тех, кто их слугам что-либо продавал, жестоко наказывали. Однако приставленные к ним охранники, приставы, скрытно доставали им необходимое и грели на этом руки:
      "Они такие ненадежные и несправедливые люди, - сокрушается Ульфельдт, - что ни в чем им верить нельзя, на обещания их полагатися не можно, не почитают за стыд обманывать, лгать и воровать: ибо всякого дня воровали целую почти половину приносимых нам съестных припасов, пива и меду, не опасаясь, что мы проведаем и обличим их в воровстве ... Я думаю, нет во всем свете бесстыднейших людей от сих, о которых здесь мною упомянуто".
      Только через восемь дней, 30 июня, датские послы выехали в Новгород. Поместили их, приказав никуда не выходить, в деревянном доме брата Ивана Грозного, убитого им по подозрению в измене. Иван Васильевич пригласил его к себе, отравил, поставил вместо брата 300 начальников и дал им неограниченную власть. Они сумели в короткий срок разорить край от Москвы до Плескова, разграбить купцов и жителей до того, что ныне в Новгороде стало негде купить продуктов. Новгородцев, заподозренных в сочувствии брату, царь приказал собрать на мосту и скинуть в реку, "так что река оная сверх чаяния всех наполнена была трупами", не могла течь и растеклась по лугам.     

С.В.Иванов. Приезд иностранцев в Москву
ХVII столетия. 1901 г.

Напряженность и подозрительность окружили послов в Новгороде. Их держали взаперти, как невольников, приставы ненавидели их смертельно и, вопреки приказу дать послам свободу передвижения, запрещали им ходить по городу, переплывать на другой берег, общаться. Допускали к ним лишь двоих престарелых, чванливых и грубых бояр. В общем, пишет Ульфельдт, такое "у них грубиянство, и сколь они мужиковаты и невежливы, как волы и ослы".
      Эти двое бояр 19 июля заявились к ним в дом, сели за стол, все съели, выпили, попросили добавки, облизали пальцы, забрали с собой остатки еды и питья и ушли. С таким же брезгливым чувством пишет Ульфельдт и о бродячих русских комедиантах.
      "У нас бывали каждый день музыканты, которые представляли по своему обычаю комедии и очень часто среди игры обнажали задние части и показывали всем срамные части тела, падая на колени и поднимая вверх ягодицы, отбросив всякую стыдливость и скромность. То же самое сделали раз и женщины. Именно, когда мы однажды стояли перед нашим домом на равнине с очень многими из наших слуг, мы заметили по соседству женщин, которые подняли платья вверх, показали нам через окно срамные части, как передние, так и задние, протягивали голые ноги из окна, то правую, то левую, то ягодицы, то другое, не страшась присутствия приставов".
      (В это время подневольно жил в Москве при царе немец Альберт Шлихтинг, написавший в 1570 - 1571 году "Новое известие о России времени Ивана Грозного". Он тоже свидетельствует, что "предметом поругания и бесчестья для тирана служат и женщины, если с какой из них он встретится на пути. Именно, если едет какая-нибудь знатная женщина ... то, заметив ее, тиран тотчас посылает спросить у нее, кто она. Если та скажет, что она жена того, на кого он сердит, то он тотчас велит ей сойти с носилок и в таком виде поднять платье и предоставить срамные части для созерцания всех. Ей нельзя двинуться с места, пока тиран со своей свитой не увидит ее обнаженной ... я видел сам собственными глазами содеянным в Москве".)
      "Отсюда видеть можно, - делает вывод Ульфельдт, - и подлинно явствует, что сей народ весьма груб и развращен нравами ... который ни мало или немного от скотов разнствует". На замечания послов пристав Федор отреагировал запросто: греши сколько хочешь, но не забудь покаяться, как Мария Магдалина, которая была блудницей, а стала святой.
      Первого августа Ульфельдт наблюдал в Новгороде, как священники и другие церковники освятили воду в реке, и все мужчины бросились в воду, "платье скинувши, голые, не закрывши срамных частей тела, не стыдясь девиц и жен; и сии также детей своих, и образы тою ж священною водою окропали и обмывали: и таким образом тот день праздновали". Рассказывает Ульфельдт, что русские, перед тем как варить пиво, опускают в бочку икону, крестятся и падают на колени.
      Внешне у русских нет особой разницы с папежской верой в исполнении церковных обрядов: обязательное посещение церкви, есть иконы, все четыре поста соблюдаются, те же таинства, крещение, причащение... Но к иконам, к неизменным крестам на груди какое-то идолопоклонническое отношение, вопреки заповеди: "Не делай кумиров, не поклоняйся им, не почитай оных". Объясняют это русские тем, что так отцами завещано.
      "В присягах имени Бога, а в проклятиях дьявола не призывают, но божатся и клянут именем матери, - собаки, сукина и блядина сына, следующими словами: поди к матери, собака, сукин сын, блядин сын".
      Как почти все иностранцы, Ульфельдт тоже отметил, что в России нет образования и что церковь ничему не учит свою паству. "Священники у них не ученые, только умеют по-русски (ибо там ни одного ученого нет) ... проповедей никогда не говорят, но ежедневно Евангелие читают и песни священные по своему обычаю поют, субботы не хранят". Одеяние их похоже на греческое, волосы длинные, бород не бреют. Чтобы получить церковную должность, им следует жениться. Если жена умрет, священника от службы отдаляют, пока снова не женится.
      Церковнослужителям не возбраняется и купечествовать, и другими мирскими делами заниматься.
      В Новгороде до них дошла весть, что на Москву собираются напасть крымские татары с многотысячным войском. В связи с этим Иван Грозный, помня о набеге татар восемь лет назад, когда они сожгли в Москве 40 000 дворов и истребили 200 000 народу, "заблагорассудил, оставил Москву, переехал в крепость, Слобода (Александровская, - Ю.П.) называемая, где бы мог от нападения татар в безопасности находиться".
      Больше месяца послам пришлось ждать отъезда из Новгорода. Было уже 4 августа. От страшной жары лошади падали замертво, еды и питья слугам не давали, гнали без передышки, "несмотря ни на людей, ни на лошадей, вещи наши, ни на что другое" (приставам приходилось силой и плетью доставать лошадей, пищи нет, ибо все селения и город Тверь разорены и опустошены), чтобы, по государеву повелению, к 19 августа прибыть в Москву. Как слышал Ульфельдт, царь "такую строгость и жестокость к подданным своим имеет и в такое рабство самым делом привел их, что нимало не смеют противиться повелениям его, но к исполнению всего готовы кажутся, ибо они паче упрямы, непослушны и ко всем порокам склонны". То есть, без насилия русские ничего не делают.
      Из Дмитрова 17 августа "весьма рано поехали и ночевали в Троицком монастыре, который оттуда в шести милях отстоит; сей монастырь велик, с башнями и валом, и каменною стеною обнесен, во всей России самой знатнейший, в котором триста монахов, по сказкам, живут; озер и притом хороших и густых лесов премного имеет, почему то место весьма способное к ловле рыбы и зверей, и понеже крепость, государева Слобода (в которой царь для веселости места часто живет), оттуда недалече, для того многократно приезжает он из Слободы в сей монастырь, ради принесения моления своему Богу. Где известились мы, что сам он там к вечеру был, и нас туда звали, на что прислали нам лошадей для поездки в Москву, почему мы поутру, весьма рано, отправились в путь, переехали оттуда шесть миль и в первом часу после полудня прибыли в город 19 августа".
      Перед въездом в Москву встретили их "бояре и князья со ста лошадьми". Подъехав к коляске Ульфельдта, они представились посланцами великого князя московского, всероссийского царя и, не выказав послам никакого почтения, заставив вылезти из коляски, сказали, что им поручено встретить их и препроводить в отведенную им квартиру.
      Часов в 9-10 вечера некто "болгер" (вероятно, Болдюр, один из слуг царя, - Ю.П.), зашел к ним и спросил, с добрыми ли намерениями они приехали. Ульфельдт ответил, что приехали ради спокойствия обоих государств, но более развернутый ответ он даст царю на приеме. 20 августа тот же "болгер" передал им, что прием назначен на 21 августа, и проинструктировал их, как надо вести себя на приеме, чтобы не вызвать гнев царя (примеры были приведены), и как, и это главное, надо безошибочно выговорить весь царский титул и ни словом не упомянуть Лифляндию. Он также поинтересовался, какие подарки царю они привезли, и, узнав, что послы хотят подарить царю и его старшему сыну по золотому стакану, посоветовал приготовить что-нибудь и меньшому сыну, приказав напоследок составить список всех подарков.
      Утром следующего дня проехали они через почетный строй стрельцов, по 1000 с каждой стороны, и ввели их "в крепость пространную и великолепно сделанную из камней, стенами и рвами окруженную, имеющую три богатых храма".
      На Соборной площади Кремля и в палатах было много богато одетых бояр, много их было и в приемной палате, где послов встретил толмач Каспар и где на престоле восседал царь, а чуть ниже него - два его сына. Царь был в платье "бархатном, желтом, драгоценными каменьями украшенном, на шее имел золотой убор, с различными камнями составленный, на голове шлем, алмазами и другими дорогими камнями убранный, с золотой короной, на всех пальцах перстни с бриллиантами, в руке держал золотой скипетр".
      Увидев посла, царь простер к нему руки, а герольд громогласно возгласил: "Яков! Иван Васильевич так милостив к тебе, что руку тебе простирать изволил, подойди к нему и руку свою подай ему". Ульфельдт "с приличным почтением" подал руку царю и его сыну.
      После приличествующих сей церемонии вопросов царя о здоровье короля и поздравлений от имени короля царю и его сыновьям Ульфельдт начал было произносить царский титул, но царь остановил его, не позволил также говорить о деле, велел им сесть, а гарольд сказал: "Царь зовет вас сегодня на пир, встаньте и благодарите его величество". Врученные царю подарки приняли министры и спрятали.
      В другой комнате к послам подошли советники царя, "которых к нашему делу определили": Богдан Яковлевич Бельский, Василий Григорьевич Сусасин, Дементий Иванович Черемисин, канцлер Андрей Васильевич Терефидин и канцлер Андрей Яковлевич Салканов (Щелкалов ?).
      В обеденном зале царь и его сыновья, уже переодетые в новые, дорогие платья, сидели за отдельным столом. Царь пил "виноградное вино самое лучшее, потом, когда министры подали на его стол кушанье и все блюда по порядку перед ним поставили, то боярам своим раздавал таким образом": вначале приказывал относить более именитым и любимым, затем раздавал, сообразуясь с рангом гостя и своим благорасположением. При этом гость, получивший из рук царя кушанье, должен был вставать и благодарить его. Послы поднимались 65 раз!
      Якову Ульфельдту Иван Васильевич собственноручно преподнес один за другим два стакана разносортного меду и кубок вина, после того как пригубил его сам. Яков, отпив, передал своим спутникам. Здесь же царь объяснил Ульфельдту причину их задержки в Новгороде, сославшись на свою занятость в те дни. "И сие, - подчеркивает Ульфельдт, - одно было, что он мне или другим за столом сказал".
      Стол ломился от серебряных чаш и блюд, даже "блюдо на блюде лежало, стакан на стакане", царь молча, "гнусно и ... невежливо" ел и, когда закончил трапезу, подозвал послов к себе, "поднес всякому по серебряному стакану красного меду, который один за другим по старшинству из рук его брали; выпивши оные, отошли мы и во отведенную нам квартиру возвратились".
      "Как варвары сии превозносят себя, - поясняет Ульфельдт начавшиеся трудные и опасные переговоры с советниками в следующие дни, - из сего можем заключить, что все, что ни говорят, почитают за справедливое и неоспоримое, и что больше не любят, ежели стоит противоречить им в делах, никакого порядка не наблюдают, но во всем безрассудно поступают, во все стороны разбиваются, как только на мысль им взойдет, никаких представлений не хотят слушать и прерывают речи, по своему вкусу рассуждая (по пословице) и считая то только за важное, что сами предложат (...). И сам их князь был горд и надмен, брови беспрестанно возводя, плечи возвышая и надуваясь, наипаче как услышит титул свой, и так приличествует им сие: каков князь, таковы и подданные.
      Сверх того, они хитры, лукавы, упрямы, невоздержны, сопротивляюшиеся и гнусны, развращенные, не говорю бесстыдные, ко всякому злу склонные, употребляющие вместо рассуждения насилие, и такие, которые от всех добродетелей воистину далеко отступили".
      27 августа, "когда все было подписано", послов позвали в Кремль, где "стояли с великою важностию во государево платье убраны" многочисленные бояре. На приеме выяснилось, что договор надо переписывать снова набело, "дабы все дело привести к концу", ибо "царь в некоторых пунктах отменил мнение, и то, что прежде было мы сделали, утвердили и письменно заключили, отставил и за недействительное почел, чего ежели по его воле не сделаем, то все дело наше пропадет, почему за благо рассуждать, чтобы объявили мы ему тотчас мнение свое; во время их речей, когда не совсем почти еще он повеление объявил, пришел другой с повелением, чтобы как возможно скоро вестник прибыл". Послы были обескуражены - царь одним махом перечеркнул их многодневный труд и навязал свое решение, на обдумывание которого не осталось времени. Хитрые же русские "все дела делали ночью, ибо ни одну ночь, пока мы там жили, не спали", - пишет обманутый Ульфельдт.
      "Я намерен крестным целованием утвердить то, что советники мои вместе с вами сделали и заключили", - без тени стыда заявил Иван Грозный, и целый час послы слушали чтение навязанного им договора.
      Во время чтения поставленный перед фактом Ульфельдт рассматривал царя в золотой короне, в красном бархатном одеянии, сверкающем алмазами, дорогими каменьями и золотом, с таким же жезлом и с золотым шаром в руке, "величиною с отроческую голову", в украшенных бисером сапогах. Царь не вслушивался в чтение договора, демонстративно беседовал с боярами "и все оное время в смехе и разговорах провождал", показывая Богдану Ивановичу Бельскому дорогие перстни и золотые ножны. "По обеим сторонам стояли четыре юноши в белом бархатном платье, перевязаны золотыми цепями, с мечами, а сын на своем месте сидел одет в красное платье, имея на руке золотой перстень".
      Когда чтение кончилось, царь велел подать боярам подготовленный сосуд и вложил "рукою, перстнями украшенною, в оный сосуд королевскую грамоту, а на той свою грамоту сверху положил, притом и крест, сделанный из камня вызолоченный, с великою важностию и великолепием, и приведши уста к сосуду, поцеловал, присягая исполнить обещания и сохранить все верно.
      Потом принесен был Новый завет российский, на который положа мы пальцы, целовали Евангелие святого Иоанна и именем нашего короля, как повелено было нам, присягали, утверждая, что и он с своей стороны ненарушимо также все то сохранит".
      Церемония закончилась поднесением каждому по три стакана меду и целованием царской руки. После нетвердого обещания царя освободить лифляндских пленников, за которых просили послы, они возвратились к себе, где их вскоре навестили царские слуги с подарками от царя. Они получили 27 "четырех сотних" собольих шуб, 17 "амартишковых" (их подарили только тем, кто относил царю королевские подарки, и Ульфельдту), а вечером были приглашены к столу со своими трубачами.
      В последние дни пребывания в Москве послам запретили выходить из дому и разносолами в еде не баловали, "кроме коров, овец и цыпленков, а рыбы ни мало, хотя там было очень много садков; не отпускали также нам и пива, но только мед ради слуг весьма худой и негодный, не лучше воды", которой, кстати, привозили мало и в грязной посуде. Ульфельдт пишет, что "ежели бы не было при нас собственных наших вин", то они умерли бы от жажды. 29 августа послам вдруг объявили, "дабы того же дня сготовились к отъезду, о чем прежде не дано было нам знать, но понеже тогда час почти уже второй с полудня был, для того девятого часа не успели мы выбраться; потом отправились в путь всю ночь не спавши (в которую шесть миль уехали) и прибыли к Троицкому монастырю, откуда на другой день в Дмитров отъехали; здесь на пути виден монастырь святого Николы, каменный, изрядно сделанный, наподобие замка; на третий день, то есть последнего числа августа, в Клин-град приехали и, выехавши из оного 1 числа сентября, в Городне ночевали".
      У Твери встретили послы татар, которые вели из Лифляндии пленных мужей, жен, девиц и мальчиков. "Жен и девиц, в полон побравши, продают, друзьям раздают и другим даруют, которые употребляют их по своему хотению", а после отдают "на насилие". Мужей разлучают с женами, рассылая по разным городам, жен насилуют...
      "И не одни только подданные и жители имеют за собою сии грехи, но и сам также князь, ибо держит при себе (по сказкам) в серале пятьдесят девиц знатной породы и взятых из Лифляндии, которых куда ни едет, возит за собою, употребляя тех вместо жены, за неимением оной".
      В Торжке "ни лошадей, ни колясок не могли достать", ехали на прежних лошадях, опять подвергаясь обворовыванию и грубости. В Вышнем Волочке пересели на судно и плыли почему-то дальними, окольными путями до Новгорода, натыкаясь на камни, берега и мели, выходя при порогах с судна и двигаясь с поклажей по суше.
      "Сверх того, - продолжает Ульфельдт описание своих мытарств по России, - в постоялых дворах никогда не становились мы прежде захождения солнца, и те домы заставали пустые, не чистые, разваленные, непочиненные и непокрытые, и так в оных жарко было от отопления печей (которые во всех домах имеются), что стоять нам в тех было не с приятностью, но с крайним омерзением и уроном здоровья (...).
      Так что вспоминовение того времени и по сии поры еще нам страшно, ибо так сильно ненавидели нас приставы наши, что только могли вздумать в нашу противность, все то с великим тщанием и охотою старались сделать". Приставы бесцеремонно "криком и шумом" будили их по утрам, задерживали по своей охоте продвижение, запрещали купцам продавать послам продукты и секли ослушников плетьми; ни просьбы, ни угрозы на них не действовали.
      Ульфельдт вынужден был признать, что "они беззаконнее всех людей на свете", что ни в одном народе нет большей "зависти и злобы, нежели в сем, который ничего не пропустил, что могло нас возбудить к гневу, печали или к иному возмущению духа".
      По дороге к Новгороду послы подъехали к опустошенному монастырю св. Николы, "ибо царь всех монахов убил и в реке потопил по ненависти, которую на них имел. Здесь запрещено было и кушанья в монастыре варить, и трубачам на трубах играть, с тем утверждением, что это святое место». В самом городе шла бойкая торговля пленными.
      Как ни убеждали послы отправить их побыстрее домой, ни в Новгороде, ни в Дробате к их доводам, что зима на носу, что скоро по морю уже не добраться, не прислушивались и в итоге продержали почти до ноября, объясняя задержку тем, что послы от царя, с которыми Ульфельдт должен был прибыть к своему королю, еще не приехали.
      С приездом царских посланников лучше не стало: встреч по-прежнему не разрешали, держали под караулом, пытались уговорить их помедлить с отъездом, так как на дорогах опасно, присланные им письма распечатали и прочитали, не зная и не понимая, "что не водится у честных людей так, чтобы чужие письма распечатывать, тем больше читать", не стыдясь ни капли, "будучи таких мыслей, что им все возможно делать".
      Наконец 9 ноября отплыли домой и, чудом уцелев в разыгравшийся шторм, прибыли в середине ноября на остров Арнсбурх, где они снова ощутили себя в цивилизованном мире, вознося, как пишет Яков Ульфельдт, благодарность Богу, "что освободил нас невредных от рук точного фараона, то есть московского царя, жесточайшего (врага ?) немецкого народа, и что привел обратно в землю давно и безмерно желаемую". Радушные, благородные вельможи острова, когда узнали о мирном договоре Дании с Россией, воспряли духом, радуясь, что теперь их, датчан, не будут принуждать, как лифляндцев, "к варварским российским нравам".
      Продвигаясь к дому в теплую погоду по безопасным, ровным немецким дорогам, Ульфельдт вспоминал "проклятую россиян жестокость", живущих "наподобие немысленных животных", в голоде и жажде, в постоянной необходимости защищать свои границы то от татар, то от поляков, то от шведов. В памяти его еще всплывали ужасные картины висящих трупов в крепости Уберполен, раздираемых собаками, и кольев с мертвыми на них головами, и валяющихся повсюду тел... Избавленный "от рук московского народа", счастливый Ульфельдт 5 января 1579 года прибыл домой.