Теофиль Готье

( 1811 - 1872 )
      Золотые шпили и купола, которые снег расписал серебряными мазками , возвышаясь над ансамблем зданий, покрашенных в яркие цвета, (трудно представить себе нечто более прекрасное), создают иллюзию восточного города.
Теофиль Готье

     

Портрет Теофиля Готье

О Теофиле Готье в России знали немногие, те, кто в совершенстве владел французским языком и принадлежал к светскому образованному обществу. В русском переводе книги Готье начали выходить в 10-х годах ХХ века, а "Путешествие в Россию" (1867 г.) опубликовано лишь в 1988 году, спустя 120 лет после его написания. Объяснения такому небрежению нет. Если, к слову, путевые заметки о России маркиза де Кюстина или Александра Дюма не печатали, посчитав их клеветническими, то почему столько лет замалчивали книгу Готье, пожалуй, первого писателя, кто сказал самые сердечные и добрые слова о нашей стране и, в частности, о Сергиевом Посаде и Троице-Сергиевом монастыре.
      Ехал Готье в Россию не ради любопытства, а с серьезным намерением написать художественное исследование "Сокровища русского искусства" из 20 выпусков по 20 листов каждый, продолжив тем самым серию книг об искусстве Европы. В октябрьском номере журнала "Современник" за 1858 год сообщалось: "Одна из петербургских газет объявила три недели тому назад, что в Петербург должен прибыть на днях г. Теофиль Готье, для того чтобы изучать художественные богатства галереи Эрмитажа и описать их". Замысел Готье полностью не осуществился, поскольку Александра II после третьего выпуска отказался субсидировать издание книг Готье.
      Тяга к живописи, архитектуре, к поэзии не давала ему, сыну наполеоновского офицера и чиновника по налогам, покоя с ранних лет. Обучаясь в парижском коллеже, он учился живописи у известного художника и пробовал писать стихи. Гюго и Бальзак признали его талант. Бальзак даже сказал, что всего три писателя знают в совершенстве французский язык: он сам, Гюго и Готье, а Бодлер назвал Готье "волшебником французской словесности".
      В молодые годы Теофиль возненавидел наглое "господство лавочников", их буржуазные нравы и коммерческие вкусы, надел в "презрении к общепринятому мнению и к показной благопристойности" красный жилет и от лица нового романтического поколения заявил о независимости искусства от торгашества. Его красный жилет и теория "искусство для искусства", или "чистого искусства", вошли в историю, хотя сам Готье в зрелые годы уже не был столь экстравагантен и выступал только против ремесленничества и дурного вкуса в искусстве.
      В Россию Теофиль Готье приехал уже сложившимся известным поэтом, автором повестей, романов, критических статей и путевых очерков. Приехал никем не встреченный, по делу, сугубо творческому. С корабля на русскую землю он вступил 27 сентября 1858 года (по ст. стилю).
      В толчее на пристани Санкт-Петербурга Готье впервые увидел русских мужиков, разгружавших вещи пассажиров. Одни из них были в розовых рубахах, широких штанах и в сапогах, другие в тулупах. Об этом привычном для русских, но неизвестном иностранцам наряде Готье должен был рассказать читателям. Присмотритесь, насколько глубоко и уважительно пишет о мужике Готье, как он тонок в изображении контраста между внешним затрапезным видом мужиков и пышным блеском Петербурга.

Щелочилин.
Крепостной крестьянин. 1840-е гг


      "Тулуп надевается мехом внутрь, и, когда он новый, дубленая кожа имеет довольно приятный для глаза бледно-розовый цвет семги. Он прострочен для красоты и в общем не лишен колорита. Но мужик верен своему тулупу, как араб - бурнусу. Раз надев, он уже его не снимает: это ему и одеяло и кровать. Он носит тулуп днем и ночью и по всем углам, на всех скамейках и печках, где придется, заваливается в нем спать. Таким образом, эта одежда скоро замусоливается, засаливается, начинает блестеть и принимает цвет битума (...). Но ... русский мужик чист под грязными своими лохмотьями, ибо он каждую неделю ходит в баню. Эти люди с длинными волосами и окладистыми бородами, одетые в шкуры животных, привлекают внимание иностранца своей крайней контрастностью с великолепной набережной, откуда со всех сторон видны купола и золотые шпили. Однако не подумайте, что у мужиков дикий и страшный вид. У русских мужиков мягкие, умные лица, а вежливое их обращение должно бы устыдить наших грубиянов носильщиков".
      Из извозчиков лишь один понял, куда Готье ехать; он усадил седока на роспуски рядом с собой ("Роспуски - это низкая телега самой примитивной конструкции: два едва обтесанных бревна положены на четыре небольших колеса, вот и вся сложность!") и на этой колымаге привез Готье в гостиницу "Россия" (теперь "Европейская"). В пути Готье проехал по Английской набережной мимо роскошных особняков, покрашенных в разные цвета, оттеняющие "четкость архитектурных линий и производящие прекрасный декоративный эффект", увидел памятник Петру работы Фальконе, Исаакиевский собор, бронзовые крылатые фигуры на порфировых колоннах, Адмиралтейство, Александровскую колонну и Невский проспект.
      "Все, что я, пораженный новыми городскими перспективами, смутно и наскоро заметил при быстрой езде, составило в моей голове чудесный ансамбль прекрасного вавилонского города (...). Все создано для оптического эффекта, и город, возникший разом, по воле, не знавшей препятствий, как будто готовым вышел из болот".
      Что же непривычного для просвещенного француза видит Готье в европеизированном городе, если опустить детальное высокопрофессиональное описание архитектурного совершенства Петербурга, роскоши Невского проспекта, сверкающего царского бала в Зимнем, модных театров и аристократизма светского общества?
      Это религиозная терпимость. Церкви разных конфессий на Невском. Это умопомрачительное богатство, особенно проявляемое в мехах: "Это и есть незнакомая нам русская роскошь", - отметит Готье. Это нескрываемое разделение по чинам: "чин царит повсюду". "Здесь миллиона недостаточно, чтобы стерлись различия в происхождении (...). Чин делит общество на четырнадцать очень различных категорий, первая из которых включает в себя лишь двух-трех человек". Поэтому простые женщины в ситцевых юбках "с толстыми валенками в деревянных галошах" не завидуют элегантно одетым дамам и не кокетничают. "Они принимают свое приниженное положение, чего у нас не сделает ни одна женщина, как бы низко ни было ее место в жизни". И кареты - признак престижа. Пешком ходят мало: "Подумают еще, что он неблагородного происхождения, что он мещанин или крепостной". "Дичайшая грубость бок о бок соседствует здесь с самой высокой цивилизацией. В России часто видишь такие контрасты".
      Когда в Петербурге выпал снег, Готье впервые почувствовал настоящую Россию, "это было как внезапное озарение". Все враз изменилось, засверкало "в парадном зимнем костюме", сменилась одежда, вместо карет появились сказочные сани. "Казалось, что за ночь Россия вернулась к более низкой стадии цивилизации, когда колесо еще не было придумано". К тому же снег - "это универсальная железная дорога" во все концы на шесть зимних месяцев и самая дешевая в мире. Сани стали похожи на "ладью, везущую меха, из которых выглядывает несколько улыбающихся лиц". "Да, мороз - это наслаждение, опьянение свежестью, головокружение от снежной белизны".
      Зима изменила жизнь. На улице Северный полюс, в домах - тропики. Русские лихие тройки, поездки на острова, русские катальные горки, бега на Неве, многолюдье...
      Готье поразило на бегах благодушное равноправие. Так, мужик, приехавший с поклажей из Владимира на трех косматых, грязных лошадках, смотрел-смотрел, да и решил посоревноваться.
      "Эта примитивная дикарская повозка поразительно не вязалась с роскошными санями, победоносными тройками и элегантными экипажами ... она производила впечатление грязного пятна на горностаевом манто".
      В беге мужик опередил "всех чистокровных лошадей английской и орловской рысистой породы на одну минуту и несколько секунд", получил в качестве приза чеканную серебряную вещицу и, отказавшись продать лошадок за три тысячи рублей, уехал в свой Владимир.
      На званых вечерах в богатых комфортабельных квартирах все было так, как в европейских домах. "Но очень скоро местный уклад жизни выдает себя множеством любопытных деталей. Прежде всего иконы в позолоченных серебряных окладах ... предупреждают вас о том, что вы не в Париже и не в Лондоне, а в православной России, на святой Руси". Второе - это двойные законопаченные рамы, пылающие жаром печи и море экзотических цветов. "Цветы - вот поистине русская роскошь!" Третье - отсутствие кроватей. "Русские - восточные люди, и даже в высших слоях общества не стремятся к утонченности спального места. Они спят там, где находятся, повсюду, как турки, часто в шубах, на широких диванах, обтянутых зеленой кожей". И последнее - особенности русского застолья.
      Русские не садятся сразу за стол, а разгоняют аппетит холодными закусками стоя. Еду готовят французские повара и, естественно, сервируют стол по-французски. Но к изысканным блюдам, десертам, дорогим винам подаются черный хлеб, соленые огурцы, квас, щи и клецки. "Подражая французской кухне, русские остаются верны некоторым национальным блюдам, и положа руку на сердце именно они-то и нравятся им более всего. То же самое происходит и с их характерами".
      В плоть и кровь русских салонов вошел французский язык, на котором русские говорят не хуже французов. Акцента нет, "только легкая, не лишенная прелести мелодичность, которой в конце концов сам начинаешь подражать". Светская публика читает классику, новинки французской литературы знает лучше самих французов. "Женщины очень развиты ... очень элегантны и еще больше модницы, чем сама мода".
      Обширные залы русских дворцов и особняков украшены полотнами зарубежных художников. Из русских художников можно увидеть картины модных ныне Брюллова и Айвазовского, почти не известных Западу, потому что "ревнивая Россия" хранит в тайне свои таланты, как, например, талант необычайного русского художника Зичи, венгра по происхождению.
      Нет ничего оригинально русского в репертуаре театров и в режиссуре. Лишь русский кордебалет превосходен. "Скучное восхищение перед античностью" не обошло и зодчество России, имеющее, несомненно, свои национальные корни. "Только нигде, как в Санкт-Петербурге, эти греческие ордеры не имеют такого ностальгически-несчастного вида (...). Ледяные сталактиты в акантах коринфских капителей?"
      Теофиль Готье "присутствовал, не участвуя в нем", на балу Александра II. Глядя на ослепительно сверкающие залы, на "движущийся блеск" приглашенной высшей знати, на строгую чинность этикета и диктуемые Европой манеры и танцы, Готье не без сожаления заметил: "Национальный колорит повсюду склоняется к исчезновению, и прежде всего он дезертирует из высших слоев общества, В поисках его нужно отдалиться от центров цивилизации и спуститься в народные глубины!". Поэтому Готье "изнывал от желания увидеть настоящую русскую столицу, великий город Москву".
      "Когда я был еще совсем ребенком, - вспоминает Теофиль Готье, - Москва занимала мое воображение, и я часто в экстазе стоял на набережной Вольтера перед витриной торговца гравюрами, где выставлялись большие панорамы Москвы ... Эти луковичные колокольни, эти купола с крестами на цепях, разноцветные дома, мужчины с окладистыми бородами ... женщины с повойниками на головах в коротких кофтах, перехваченных под мышками, представлялись мне как из лунного мира, и мысль когда-нибудь совершить туда путешествие даже не возникла в моем мозгу. Впрочем, так как Москва была сожжена, какой интерес могла представлять собою груда пепла? Мне понадобилось много времени, чтобы наконец усвоить, что город был восстановлен и что вовсе не погибли в пламени все старые памятники. Железная дорога облегчала эту задачу".
      Уже привыкший к морозам, в "зимнем обмундировании" (шуба, бобровая шапка, меховые высокие сапоги) Готье на вокзале наблюдал, как поезда задерживают, ожидая важную персону, и как трогательно, с рукопожатиями, обниманиями, оттягивая "горький миг разлуки", прощаются русские люди: "В разных странах я видел много отъездов, отплытий, вокзалов, но ни в одном другом месте не было такого теплого и горестного прощания, как в России".
      Суровый российский климат переиначил даже устройства вагонов. Готье ехал будто "в доме на колесах", на окнах которого мороз разрисовывал поэтические причудливые узоры, мешая разглядывать "необъятный белый пейзаж" и "горностаевый ковер из снега", освещенный луной.
      В Москве, всматриваясь по дороге к отелю в многоцветье московских домов и золотые маковки церквей, Готье понял, может быть единственный из иностранцев, что всемирный "вопрос о полихромии в архитектуре ... давным-давно решен в России: здесь золотят, серебрят, красят здания во все цвета без особой заботы о так называемом хорошем вкусе и строгости стиля, о котором кричат псевдоклассики. Ведь совершенно очевидно, что греки наносили различную окраску на свои здания, даже на статуи. На Западе архитектура обречена на белесо-серые, нейтрально-желтые и грязно-белые тона. Здешняя же архитектура более чем что-либо другое веселит глаз".
      Оставив гостиницу, не имевшую "ни малейшей черточки местного колорита", Готье вышел на Красную площадь и обомлел, увидев посеребренное кристалликами льда разноцветное московское чудо, "самое своеобразное сооружение в мире" - "волшебно-невероятный храм Василия Блаженного", построенный "в едином порыве вдохновения" и окутанный страшной легендой об ослеплении Иваном Грозным строителя храма. "Такая жестокость, - пишет Готье, - в отношении к искусству мне менее отвратительна, чем равнодушие",
      "Я никогда не покончу с описанием этого строения, в котором бродишь, как во сне", - признался завороженный загадочным храмом Готье, сдерживая свое перо и сокрушаясь, что ему не хватает слов, чтобы запечатлеть все "живописные богатства Москвы".
      С такой же страстью на нескольких страницах Готье представил читателям второе чудо Москвы - Кремль, "сердце и мозг" города и страны.
      Нет возможности даже перечислить то, что восхитило Готье на территории Кремля, в соборах, в Оружейной и Грановитой палатах.
      "Это не греческий, не византийский, не готический, не арабский, не китайский стиль - это стиль русский, московский. На земле нет более свободной, своеобразной, независимой от правил - словом, более романтической архитектуры, которая с такой фантазией сумела бы осуществить свои безумные капризы", - так отозвался Готье о русской архитектуре и добавил, пораженный панорамой Москвы: "Никакой город не даст такого впечатления совершенной новизны, даже Венеция".
      Поневоле всплывают в памяти слова юного Лермонтова из его сочинения: "Нет, ни Кремля, ни его зубчатых стен, ни его темных переходов, ни пышных дворцов его описать невозможно... Надо видеть, видеть... надо чувствовать все, что они говорят сердцу и воображению!.."
      Горькую досаду вызвали у Готье "нынешнее расточительство и роскошь", поглотившие былой "очаровательный московский стиль", "чистота вкуса и красота" которого "уменьшается по мере того, как мы приближаемся к современной эпохе". А единственный упрек русским - это их стремление обновить, подновить, покрасить древние памятники и переписать заново иконы. Русские, по мнению Готье, - "самые великие маляры в мире".
      Предложение одного московского друга съездить в Троицу Теофиль Готье, это заметно по высказыванию, принял вначале довольно-таки неохотно, но потом был несказанно рад, что не пренебрег советом друга.
      "Если в Москве у вас окажется несколько свободных дней, когда основные достопримечательности города уже осмотрены, есть экскурсия, которую вам непременно предложат, и на нее нужно тотчас соглашаться. Это посещение Троице-Сергиева монастыря. Путешествие стоит труда, и никто не раскаивался в том, что его совершил".
      И вот в три часа утра при кромешной тьме и морозе в 31 градус Готье с двумя спутниками, облаченный во столько одежек, что в них можно "одеть с ног до головы еще одного смертного", в варежках самоедов и огромной меховой шубе втиснулся в кибитку "вроде ящика", и, поскольку "русские кучера любят быструю езду и лошади разделяют эту страсть", кибитка понеслась во весь опор по Троицкому тракту.
      В тесной кибитке по какой-то "тайной логике" вспоминали Робинзона Крузо, юмористический рассказ Бальзака о встрече с волками, смеялись, рассеивая смехом страх, и смотрели в оконце на монотонный "угрюмый пейзаж": "Снег придает еще большее однообразие ландшафту, заполняя складки земли, ложа водных потоков, долины рек (...), общий тон пейзажа - матово-бледный или, лучше сказать, мертвенно-белый (...). Ничего живого, только летают вороны, и иногда мужик на санях, запряженных низкорослой косматой лошаденкой, везет дрова или другую поклажу к скрытому от глаз в глубине земли жилью".
      На постоялом дворе, где "в низкой комнате мужики в грязных тулупах, со светлыми бородами, красными лицами, на которых светились полярно-голубые глаза, собрались вокруг медного сосуда и пили чай, другие в это время спали на скамьях у печи", путников провели отдохнуть "в высокую, обитую досками комнату, которая походила на ящик из сосновых досок". Там они съели московские запасы, напились чаю из самовара и двинулись по совершенно безлюдной дороге дальше.
      "При приближении к Троице-Сергиеву монастырю, - начинает Готье свое повествование о Сергиевом Посаде, - жилища встречаются чаще, чувствуется, что мы подъезжаем к важному населенному пункту. И действительно, к монастырю из дальних мест стекаются паломники. Сюда приходят отовсюду, ибо святой Сергий, основатель этого знаменитого монастыря, является одним из наиболее чтимых святых (...).
      Перед монастырем ландшафт несколько понижается, безусловно опускаясь к какой-то речке, замерзшей зимою и покрытой снегом. За оврагом на широкой площадке живописно высится Троице-Сергиев монастырь, имеющий вид крепости.

Вид Троице-Сергиевой лавры с полуденной стороны.
Литография Троице-Сергиевой лавры. 1874 г.


      Это огромный четырехугольник мощных стен, вдоль которых по периметру идет круговая крытая галерея, усеянная бойницами, когда-то дававшая прикрытие защитникам крепости. Можно именно так назвать монастырь, в давние времена выдержавший многочисленные нападения. Массивные квадратные и шестигранные башни вздымаются по углам стен. У некоторых из них на верхушках есть круговые широкие галереи с навесными бойницами, на них опираются крыши со странными вздутиями, над которыми водружены фонари, оканчивающиеся шпилями.
      Есть и другие - они несут на себе еще одну башню, поуже нижней, или выходят из середины балюстрады колоколенками. Ворота, через которые входят в монастырь, устроены в квадратной башне. Ее передняя часть расчерчена квадратами и покрашена так, чтобы создавать иллюзию выступов наподобие острых концов граненых бриллиантов. Она бросается в глаза своей впечатляющей массой, облегченной стройной колоколенкой часовни. (О такой декоративной раскраске входных ворот в середине ХIХ века еще никто, кажется, не писал, - Ю.П.). Совсем рядом круглятся пять луковичных куполов с крестами. Это Успенский собор. Немного далее - высокая разноцветная Троицкая колокольня своей многоэтажной башней возносится к небу и выше всех поднимает свой крест. Другие башни, другие колокольни, другие крыши смутно вырисовываются над крепостными стенами (...). Золотые шпили и купола, которые снег расписал серебряными мазками, возвышаясь над ансамблем зданий, покрашенных в яркие цвета (трудно представить себе нечто более прекрасное), создают иллюзию восточного города.
      С другой стороны площади находится большой постоялый двор, более похожий на караван-сарай, чем на приют для паломников и путешественников (это здание гостиницы, - Ю.П.). Именно возле него остановилась наша кибитка, и здесь, до того как идти осматривать монастырь, мы выбрали себе комнаты и заказали обед. Сей приют уступал "Гранд-отелю" или гостинице "Мерис", но, в конце концов, здесь было вполне уютно и тепло, а меню оказалось достаточно разнообразным. Меня удивляют стенания туристов по поводу грязи и паразитов в русских гостиницах (Готье подразумевает, вероятно, маркиза де Кюстина и Александра Дюма, - Ю.П.).

Старая и Новая гостиницы лавры на Красногорской площади.
Открытка начала XX в.


      У ворот монастыря расположились ларьки с мелким товаром и некоторыми из тех миниатюрных достопримечательностей, которые туристы любят увозить с собою в качестве сувениров. Раскрашенные с милой грубостью и примитивной простотой детские игрушки, хорошенькие белые вязаные тапочки с розовой или голубой оторочкой, которые с трудом смогли бы надеть даже андалузки на свои крохотные ножки, меховые варежки, черкесские пояса, тульские столовые приборы, отделанные платиной, модели московского Царь-колокола, четки, эмалевые медальоны с образом святого Сергия, металлические или деревянные кресты с вырезанным на них в византийском стиле микроскопическим множеством фигур, с вырезанными же старославянскими буквами надписями, выпеченные в пекарне монастыря пряники с изображенными на них из тонкой хлебной корочки рельефами сцен из Ветхого и Нового заветов, не считая гор моченых яблок, которые русские, кажется, очень любят. В этих ларьках торговали фиолетовые от холода мужики. Женщины здесь, хотя и не подвергаются восточному заточению, не касаются внешней жизни, их редко встретишь на улице. Торговлей занимаются мужики, и торговка по сути дела неизвестный в России типаж. Это отстранение от внешней жизни - пережиток старого азиатского целомудрия. Вход в монастырь по своду расписан сценами из жития святого Сергия, великого, почитаемого в этих краях святого. Как у святого Роха и святого Антония, у святого Сергия было свое любимое прирученное животное. Это не собака и не свинья, а медведь, дикое животное - персонаж, превосходно подходящий для легенды о русском святом.
      Бросив взгляд на росписи если и не старинные, то по крайней мере обновленные по древнему шаблону и в достаточной степени византийского вида, я проник внутрь монастыря, походившего и изнутри на укрепленное место, коим он и является в действительности, ибо выдержал не одну осаду.

Преподобный Сергей кормит медведя.
Литография 1859 г.


      Во время нашествий и боярских смут Троицкий монастырь был убежищем и опорой народного патриотизма и сыграл свою роль в национальном становлении государства. Русские в 1609 году шестнадцать месяцев защищались здесь от поляков гетмана Сапеги. После многочисленных безрезультатных приступов враг был вынужден снять осаду. Позже Сергиев монастырь дал приют молодым царевичам Ивану и Петру Алексеевичам во время стрелецкого бунта. Затем Петр I вновь нашел здесь укрытие от тех же стрельцов, и щедроты этого великого изгнанника, когда он пришел к власти, обогатили монастырь и сделали его как бы хранилищем сокровищ. Монастырь не грабили с XVI века, и он мог бы оказаться роскошной добычей для французской армии, если бы она продвинулась до сих мест и если бы пожар Москвы не предопределил ее отступления. (Осенью 1812 года оголодавшие французы в поисках крыши над головой и пропитания шныряли по Дмитровской дороге. 14 октября их видели в трех верстах от Троице-Сергиева монастыря. Зайти в монастырь и поживиться его многомиллионными богатствами им не составило бы никакого труда, потому что защищать монастырь было по сути некому. Но 18 октября Наполеон в панике бежал из Москвы, а за ним по его приказанию двинулась вся армия, - Ю.П.) Цари, князья, бояре, от щедрот ли своих или из желания получить прощение неба, одаривали монастырь неисчислимыми богатствами, которые и находятся здесь по сей день. Как бы ни был циничен, например, Потемкин, чтя память Сергия, он одарил монастырь роскошными облачениями для службы. Кроме скопища драгоценностей, монастырь владел ста тысячами крестьян и обширными земельными угодьями, которые навечно были ему отданы Екатериной II. В возмещение его убытком Екатерина II одарила монастырь еще и богатыми подарками. Ранее Троице-Сергиев монастырь содержал в своих кельях примерно триста монахов, сегодня там их не более сотни, и они с превеликим трудом вносят какое-то оживление в глубокую тишину уединенного большого монастыря.
      За крепостной стеной монастыря, который представляет собою почти город, находится восемь церквей, девять соборов, как их называют русские, царский дворец, жилище архимандрита, указная, трапезная, библиотека, хранилище для сокровищ, кельи монахов, надгробные часовни, всевозможные служебные постройки, при возведении которых не соблюдалось симметрии и которые были словно насажены по воле случая, когда и где заблагорассудится, совсем как произрастают на благодатной почве растения, как попало и как придется. На вид они странны, новы, смущают своим расположением и меньше всего походят на живописные готические монастыри. Меланхоличность готического искусства с его стройными колоннами, стрельчатыми сводами, сквозными трилистниками, его устремленность к небу навевают совсем другой ход мыслей. Здесь же нет этих высоких монастырей, обрамляющих своими потемневшими от времени арками пустынный внутренний двор, нет этих старых суровых стен, позеленевших от мха, омытых дождями и хранящих копоть и ржавчину веков, нет этой бесконечно капризной архитектуры, варьирующей определенную тему и заставляющей зрителя неожиданно для себя обнаруживать то , что было заранее тщательно продумано. Греческая религия с точки зрения доли заложенного в ней искусства менее захватывает воображение, она хранит древние византийские формулы и, не страшась, веками повторяется, при этом больше заботясь об ортодоксальности, чем о хорошем вкусе. Она, однако, достигает мощных эффектов величия и богатства, и ее иератически-варварское начало сильно действует на воображение простодушного человека.
      Войдя во входные ворота и устремившись в аллею усыпанных инеем деревьев, при виде этих церквей в глубине ее даже самый пресыщенный турист не обойдется без того, чтобы не испытать восхищенного удивления. Покрашенные в голубой цвет Марии-Луизы, ярко-красный, яблочно-зеленый цвета, которые выглядят еще ярче на белом снегу, они высятся золотыми и серебряными куполами среди окружающих их разноцветных зданий.
      День начинал склоняться к ночи, когда я вошел в Троицкий собор, где находится рака святого Сергия. На стенах по золотому фону темнеют длинные ряды святых. Они живут своей странной и суровой жизнью, словно это процессия величественных фигур, идущих по склону холма, вырисовываясь тенями в свете заходящего солнца. В других, более затененных углах лица казались похожими на привидения, следящие темными глазами за тем, что происходит в церкви. Там и сям в неожиданном луче света то засияет нимб, словно звезда в черном небе, то какая-нибудь бородатая голова святого проступит из темноты, похожая на голову Иоанна Крестителя, лежащую на подносе Иродиады. В рыжеватых вспышках и сияющих отсветах, как гигантский фасад из золота и драгоценных камней, до самого свода поднимается иконостас. Возле него, справа, привлекая взгляд, некий пламенеющий очаг подавляет мрак. Многочисленные лампады, зажженные в этом углу, выглядят костром из золота и серебра. Это и была рака святого Сергия. Скромный отшельник лежал здесь, окруженный большим богатством, чем императоры. Его саркофаг сделан из позолоченного массивного серебра и стоит под балдахином на четырех колоннах того же металла - подарок царицы Анны.
      Вокруг этой массы ювелирного искусства струится свет, в экстазе восхищения мужики, паломники, верующие всех сортов молятся, крестятся, проявляя на русский лад свою набожность. Это была картина, право, достойная кисти Рембрандта. Ослепительная могила отбрасывала на коленопреклоненных крестьян снопы света, от которых то блестела лысина, то высвечивалась борода, то вырисовывался профиль, тогда как низ тела оставался погруженным в тень и терялся под грубыми домотканными одеждами. Здесь были великолепные головы с одухотворенными лицами.
      После созерцания этого столь достойного внимания зрелища я принялся изучать иконостас, где находился и образ святого Сергия, считающийся чудотворным, который царь Алексей возил с собою во время войн с поляками, а царь Петр Великий - в кампанию против Карла ХII. Невообразимы размеры богатств, веками поставлявшихся на этот иконостас, этот колоссальный ларец для драгоценностей, настоящая россыпь драгоценных камней! Нимбы некоторых образов усыпаны бриллиантами. Сапфиры, рубины, изумруды, топазы уложены мозаикой на золотом облачении богородиц. Черный и белый жемчуг покрывает их узорами, а когда места не хватает, массивные золотые ручки, припаянные с двух сторон, похожие на ручки комода, служат местом для инкрустации бриллиантами невероятной величины. Не хватает смелости подсчитать их ценность - без всякого сомнения, она превышает многие миллионы. Конечно, простая мадонна Рафаэля прекраснее, чем так богато украшенная православная икона богородицы, но, однако, эта щедрая азиатская и византийская роскошь производит свое впечатление.

Успенский собор. Часовня над святым кладезем.
Литография Троице-Сергиевой лавры. 1860-е гг.


      Успенский собор, находящийся возле Троицкого, построен по тому же плану, что и кремлевский Успенский собор. Он повторяет московский собор и с внешней стороны, и изнутри. Фрески покрывают стены собора и огромные столпы, поддерживающие свод. Создается впечатление, что вся церковь покрыта ковром, ибо ни один выступ не прерывает росписи, размещенной по зонам и разделам. Скульптура не участвует в украшении православных религиозных зданий.
      Восточная церковь, с такой щедростью использующая живописный образ, не разрешает скульптур, кажется, из опасения, что статуя превратится в идола, хотя в украшении дверей, крестов и других предметов культа иногда употребляется барельеф. Я не видел никаких других отдельных статуй, кроме тех, что украшают Исаакиевский собор.
      Отсутствие рельефа и скульптуры накладывает на православные церкви печать удивительного своеобразия. Сначала не отдаешь себе в этом отчета, но в конце концов начинаешь постигать эту характерную особенность.
      В Успенской церкви находятся могилы Бориса Годунова, его жены и двух его детей. По стилю и форме они походят на мусульманское захоронение. Здесь религия изгоняет искусство, которое в других местах создает, например, из готических могил такие восхитительные памятники.
      Сергий Радонежский, как основатель и настоятель монастыря, заслуживал того, чтобы была воздвигнута церковь его имени на том месте, где находился его скит. На территории монастыря есть часовня святого Сергия. Она богато убрана, великолепно украшена, как и те соборы, о которых я только что говорил. В часовне хранится чудотворный образ Смоленской богоматери, называемой Одигитрия. Стены часовни снизу доверху покрыты росписями, а на иконостасе, в вырезах золотых окладов, видны коричневые лица православных святых.
      Между тем стало уже совсем темно, и, каким бы усердием я ни обладал, туристу делать решительно нечего, если кругом ничего не видно. Меня начинал терзать голод, и я возвратился на постоялый двор, где меня ожидала мягкая теплынь русских домов. Обед был сносный. Сакраментальный суп с капустой, фрикадельками из рубленого мяса, как и стерлядь, составлял меню, и все это запивалось легким крымским белым вином вроде "настойки из эпилепсии", которая для развлечения может соперничать с шампанским и не является в конце концов неприятным напитком.
      После обеда несколько стаканов чая и несколько затяжек русского, чрезвычайно крепкого табака, который курят в маленьких трубках, похожих на китайские, развлекли меня до того момента, когда нужно было укладываться спать.
      Я признаюсь, что мой сон не потревожил ни один из тех агрессоров, чье мерзкое ползание превращает кровать путешественника в поле кровавой битвы. Итак, я попросту лишен возможности в патетических тонах сказать здесь хоть что-либо плохое в адрес здешней чистоты и храню до другого раза цитату из Генриха Гейне: "Дуэль с клопом! Фи! Его убивают, а он вас отравляет!" Впрочем, была же зима, и чтобы уничтожить все это мерзкое отродье, достаточно было при морозе в 25 - 30 градусов оставить окно спальни открытым.
      Утром, с раннего часа, я возобновил свою работу туриста в Троице-Сергиевом монастыре. Я обошел все церкви, которые не видел накануне и подробное описание которых не стоит делать, так как внутри, подобно литургическим формулам, они повторяются с небольшими отклонениями. Что касается их внешнего вида, то стиль рококо самым неожиданным образом примешался здесь к византийскому стилю. Впрочем, трудно дать этим церквям их настоящий возраст: то, что кажется древним, вполне возможно, только вчера было покрашено, и следы времени исчезают под слоями без конца возобновляемой покраски.
      У меня было письмо от влиятельной особы из Москвы, адресованное архимандриту, красивому человеку с длинной бородой и длинными волосам, очень величественным лицом, черты которого напоминали ниневийских быков с человеческими лицами (Наместником лавры с 1831 по 1877 годы был архимандрит Антоний Медведев, - Ю.П.). Архимандрит не говорил по-французски. Он призвал знавшую французский монахиню и сказал, чтобы она меня сопровождала в посещении сокровищ и других достопримечательностей. Монахиня пришла, поцеловала руку архимандрита и молча встала в ожидании, когда придет сторож с ключами. Лицо ее было из тех, что невозможно забыть. Такие лица, словно мечта, их не касаются тривиальности жизни. На голове у нее было нечто вроде диадемы некоторых божеств, относящихся к культу Митры, которые носят попы и монахи. Длинные креповые полотнища свободно спускались из-под нее, они падали на широкое черное одеяние из ткани, похожей на адвокатскую. Аскетической бледности лицо ее, в котором проскальзывали под нежной кожей желтые тона воска, обладало совершенно правильными чертами. Когда ресницы поднимались, глаза с широкими темными кругами под ними светились странно голубыми зрачками, и во всем ее облике, хотя она и утопала, как бы исчезала в широком мешке из черной кисеи, сквозила редчайшая изысканность. По длинным коридорам монастыря она шуршит по полу своими одеждами с таким видом, будто она несет на себе платье со шлейфом во время дворцовой церемонии. Это изящество бывших светских дам, которое она старалась скрыть под видом христианского смирения, проявлялось помимо ее воли. При виде этой монахини человек с самым прозаическим воображением придумал бы себе целый роман. Какое горе, разочарование, какая любовная катастрофа привели ее сюда? Я вспомнил герцогиню де Ланж из "Истории тринадцати" Бальзака, обнаруженную Монриво в одеянии кармелитки в недрах андалузского монастыря.
      Я попал в помещение, где хранились сокровища, и как самое драгоценное мне показали деревянный ларец и грубое священническое облачение. Монахиня объяснила мне, что этот скромный деревянный ларец был дароносицей, которой святой Сергий пользовался для отправления службы, и что он носил эту ризу из грубой ткани, что и представляло собою драгоценные реликвии. Монахиня говорила на чистейшем французском языке без всякого акцент, как если бы это был ее родной язык. С самым отрешенным в мире видом, без скептицизма и, однако, без всякой доверчивости она рассказала мне, как это сделал бы историк, уж не помню какую легенду о чуде, относящемся к этим предметам. Легкая улыбка приоткрыла ее губы и обнажила зубы, которые оставили неизгладимое впечатление, как зубы Береники в рассказе Эдгара По.
      Эти сияющие зубы на изнуренном горечью и лишениями лице вдруг обнаружили ее молодость. Монахиня, которая показалась мне в возрасте тридцати шести или тридцати восьми лет, оказалась двадцатипятилетней молодой особой. Но то была только молния. С женской проницательностью почувствовав мое полное уважения, но глубокое восхищение, она вновь приняла соответствующий ее одеянию вид мертвой.
      Все шкафы мне были открыты, и я смог увидеть библии, евангелия, литургические книги в обложках из позолоченного серебра, инкрустированного твердыми породами камней: ониксами, сердоликами, агатами, лазуритами, малахитами, бирюзой с золотыми и серебряными застежками, с древними камеями, вделанными в переплет. Здесь были и чаши из золота, обрамленные бриллиантами, кресты, усеянные изумрудами и рубинами, перстни с сапфирами, вазы и подсвечники из серебра, далматские парчи с вышитыми на них цветами из драгоценных камней и надписями на старославянском языке с буквами, сделанными из жемчуга, курильницы, украшенные перегородчатой эмалью, триптихи с бесчисленными фигурами, образа богоматери и святых, золотые и серебряные пластины, усеянные кабошонами, - христианизированные сокровища Гаруна аль-Рашида.
      Когда я, ослепленный чудесами, собирался выйти, монахиня, глаза которой были полны сияющих бликов от драгоценных россыпей, указала мне полку в шкафу, уставленную деревянными предметами, ускользнувшими от моего внимания и сейчас показавшимися мне не особенно интересными. Она опустила в один из деревянных сосудов свою узкую, тонкую руку патрицианки и сказала: "Это жемчуг. Мы не знали, где его держать, и положили сюда. Здесь восемь золотников"."
      Последнюю главу, посвященную Троице-Сергиеву монастырю, Теофиль Готье озаглавил "Византийское искусство", давая понять тем самым, что, во-первых, это искусствоведческое эссе о становлении русского искусства и русских художниках, а во-вторых, что в художественных мастерских Троицкого монастыря, лучше чем где бы то ни было, сохранены в неизменности особенности византийского искусства.
      Содержание этой пространной главы дается в сокращении.
      "Поняв по нескольким моим замечаниям, - продолжает Готье рассказ об экскурсии по ризнице, - что я не был чужд вопросам искусства, монахиня, показавшая мне сокровища монастыря, подумала, что осмотр живописных мастерских мог бы заинтересовать меня не менее, чем эти груды золота, бриллиантов и жемчуга. Она повела меня по широким коридорам и лестницам в зал, где работали монахи-художники и их ученики.
      Византийское искусство стоит на особом месте и не соответствует тому, что понимается под этим словом у народов Западной Европы или у исповедующих латинскую религию. Это иератическое (каноническое -Ю.П.), неизменное искусство, в котором ничего или почти ничего не остается на долю фантазии, выдумки художника. Формула его точна, как догма.
      Любому привыкшему видеть живопись человеку ясно, что это искусство проистекает из другого источника, чем искусство латинских народов, что оно ничего не заимствовало от итальянских мастеров, что эпоха Возрождения для него не наступала и что Рим не является центром, несущим в себе его идеал. Оно живет само по себе, без заимствований, без совершенствования. Оно с самого начала нашло единственно необходимую ему форму. С точки зрения собственно искусства его можно подвергнуть критике, но в то же время оно превосходно соответствует функции, которую несет в себе. Мы спросим, где же источник этой так тщательно поддерживаемой традиции, откуда идет эта единая школа, прошедшая века и не претерпевшая изменений ни в какой среде? Каким учителям следовали все эти безвестные художники, кисть которых расцветила православные церкви столь бесконечным множеством образов? (...).
      Пять-шесть монахов разного возраста занимались живописью в обширной и светлой комнате с голыми стенами. Один из них, красивый человек с черной бородой, смуглым лицом, завершал работу над образом богоматери. Он поразил меня своим видом священнической степенности и усердным тщанием в работе... Религиозное чувство явно занимало его больше, чем искусство: он писал, как служат службу в церкви. Его богородица могла бы стоять на мольберте апостола, так она была архаична, таких она была суровых, древних, канонизированных церковью контуров. Прямо византийская императрица! С серьезным величием она смотрела на меня из глубины больших черных пристальных глаз. Части, которые потом закрывались посеребренным или позолоченным, вырезанным на месте головы и рук окладом, были расписаны, как если бы они оставались на виду.
      Другие, более или менее законченные под трудолюбивыми руками монахов иконы изображали православных святых, в том числе и Сергия, покровителя монастыря. Эти картины, предназначенные служить иконами в церквях или в частных домах, делались на дереве, покрытом гипсом. Несколько прокопченные, они ничем не отличались бы от икон ХIV или ХII века. Те же напряженные и скованные позы, те же рыжевато-темные лица и руки - налицо была вся догматика Афона. Яичные краски или темпера затем покрывались лаком. Нимбы и украшения, которые потом золотят, слегка выступали, чтобы лучше улавливать свет. Если бы старые мастера из Салоник вернулись в наш мир, они остались бы довольны своими последователями из Троицы.

Андрей Рублев. Троица. 1422-1427 гг.


      Но все-таки никакая традиция не обходится без отклонений. Среди упрямых приверженцев старого обряда время от времени проскальзывают приверженцы менее узкого мировоззрения. Новый дух проникает, как сквозь щели, в древнюю форму. Даже те, кто желает следовать обычному ходу работы афонских монахов и сохранить до наших дней подлинный, неизменный византийский стиль, не могут помешать себе видеть современные картины, где свобода выдумки соединяется с изучением природы. Трудно вечно закрывать глаза! Так новый дух проник в Троицу... Часть монахов следует канону, другие же, что помоложе, оставили яичные краски и пользуются масляными. Все еще придерживаясь предписанных поз и древних шаблонов, они позволяют себе придавать головам и рукам более правдивые тона, менее условный цвет, изменять план и искать рельефности. Они делают своих святых более по-человечески красивыми, менее теократически суровыми. Они не обязательно пририсовывают к подбородку апостолов и отшельников бороду. Их образы приближаются к светской картине, однако не имея, по моему мнению, ее достоинств (...).
      С моей же точки зрения, гораздо более предпочтительна именно старая манера живописи: она идеальна и декоративна, по форме и цвету она, конечно, несравнимо выше вульгаризированной очень посредственными художниками реальности. (Борис Шергин, известный писатель, живший в Хотьково, записал в дневнике свое отношение к церковному искусству, схожее по смыслу с гипотезой Теофиля Готье: "Северный человек, почитая церковь "земным небом", считает, что здесь все должно быть не такое, как в сем мире. И глаза и ухо должны видеть и слышать "пренебесное", надмирное, высокое. Условно-идеалистическая живопись, особый стиль пения, красота которого столь несродна общераспространенным ныне понятиям и вкусам - вот что требует душа северной Руси",. - Ю.П.). Мне кажется, что эта символическая манера воплощать идею при помощи заранее канонизированных фигур чудесным образом соответствует убранству церквей, как и церковная письменность, в которой раз и навсегда не разрешено изменять написание букв. Даже при всей статичности она оставляет большому художнику возможность утвердить себя в благородстве рисунка, величии стиля и чистоты контура (...).
      Сопровождавшая меня монахиня дольше останавливалась перед мольбертами, на которых художники придерживались старинной манеры живописи. Несмотря на мою собственную приверженность старому стилю, я должен признаться, что некоторые ценители, по-моему, слишком далеко заводят свою страсть к старой византийской живописи. Ища наив, нечто первичное, святое, некое таинство, они приходят в экстаз перед закопченными и изъеденными досками, на которых с трудом можно различить суровые лица экстравагантного рисунка и немыслимого цвета (...).
      Кроме художников, занимавшихся религиозной живописью, иконописью, восходящей к византийскому искусству, Римом которого является Афон, не существовало еще, собственно говоря, истинно русской школы живописи. Художники, впрочем немногочисленные, родившиеся в России, не могут составить свою собственную школу: они ездят учиться в Италию и их картины не имеют ничего истинно национального. Самый известный из всех и самый известный на Западе - Брюллов. Его огромная картина "Последний день Помпеи" достаточно нашумела во время салона 1824 года. Брюллов создал эскизы росписей купола Исаакиевского собора, изобразил там большую сцену апофеоза, где проявил большое умение связать композицию и перспективу в стиле, несколько напоминающем декоративную живопись, как ею занимались в конце ХVIII века. Художник с красивым лицом был романтичен и байроничен, носил волну светлых волос и любил изображать свое собственное лицо. Я видел многие его автопортреты, выполненные в разное время. Они представляют его более или менее опустошенным, но всегда наделенным роковой красотой. Выполненные с увлечением, в свободном капризе, эти портреты кажутся мне лучшими полотнами художника.
      Очень популярное имя в Санкт-Петербурге - Иванов, который многие годы был занят созданием таинственного шедевра. В России возникла надежда на появление большого художника. Но это тема, требующая отдельного разговора и могущая увести меня слишком далеко. Можно ли сказать, что Россия не будет иметь своего места среди школ живописи? Я думаю, что эта страна придет к своей школе, когда освободится от подражания иностранному искусству, а ее художники, вместо того чтобы ездить копировать картины в Италии, захотят взглянуть вокруг себя и вдохновиться природой и столь разными и характерными типами людей этой огромной империи, начинающейся от Пруссии и доходящей до Китая. Мои встречи с группой молодых художников Пятничного общества позволяют мне верить в то, что надежда эта довольно скоро оправдается.
      Все так же идя за закутанной в длинные черные одежды монахиней, я вошел в прекрасно оснащенную инструментом лабораторию ... Я только что покинул монахов , рисующих панагии по золотому фону, и пришел к другим монахам, покрывавшим коллодиумом стеклянную пластинку. Вот он, этот трюк, который устраивает с нами цивилизация в момент, когда вы меньше всего думаете о ней (...). Монахи Троице-Сергиева монастыря, последователи святого Сергия, занимались фотографированием, производством видов своего монастыря, репродуцировали прекрасно удавшиеся снимки. У них в распоряжении были лучшие инструменты, им известны были самые новые способы этой работы, и совершали они свои манипуляции в застекленной желтым стеклом комнате, а цвет этот обладает свойством дробить световые лучи. Я купил у них вид монастыря, который и сейчас храню, и он не слишком выцвел.
      В своем путешествии в Россию маркиз де Кюстин жалуется, что его не пустили в библиотеку Троице-Сергиевого монастыря. У меня не возникло никаких трудностей, сопряженных с ее осмотром, и там я увидел то, что путешественник может увидеть в библиотеке за один получасовой визит: корешки прекрасно переплетенных книг, стоящих по порядку на полках в шкафах. Кроме работ по теологии, библий, произведений "отцов церкви", схоластических трактатов, евангелий, литургических книг на греческом, латинском и старославянском языках я заметил там, быстро осматривая шкафы, много французских книг предшествующего и великого столетия. Я бросил также взгляд на огромный зал трапезной, где в одном его конце видна была изящно выделенная решетка, сквозь железные арабески которой на просвет сияет золотой фон иконостаса: трапезная соседствует с часовней, дабы душа здесь питалась своей пищей, а тело - своей. Мой смотр подошел к концу, и монахиня привела меня к архимандриту, чтобы я мог с ним попрощаться.
      Перед тем как войти в его покои, привычки светской дамы увлекли монахиню настолько, что она, забыв предписания монастырской жизни, обернулась ко мне и слегка приветствовала меня, как это сделала бы королева со ступеней своего трона, и в ее слабой, томной, чарующей улыбке блеснули белой молнией ее сияющие зубы, которые можно было предпочесть всем жемчугам монастыря.
      Затем, извинившись так же внезапно, как если бы она опустила на лицо покрывало, она вновь приняла мертвый вид, вид отрешенного от мира привидения, и походкой неземного существа подошла и приклонила колена перед архимандритом, набожно поцеловала его руку, словно икону или реликвию. Затем она поднялась с колен и, словно видение, исчезла, возвратившись в таинственные глубины монастыря и оставив мне нестирающееся воспоминание о кратковременном общении с нею.
      Мне больше нечего было смотреть в Троице-Сергиевом монастыре, и я возвратился на постоялый двор сказать вознице, чтобы он выводил карету. Кибитка была запряжена лошадьми при помощи целой системы поводьев, извозчик сидел на узком сиденье, покрытом бараньей шкурой, я сам тепло устроился под медвежьей покрышкой. Расходы были оплачены, розданы чаевые, и мне ничего более не оставалось, кроме развлечения тронуться с места галопом. Заслышав легкое прищелкивание языком извозчика, упряжка понеслась вроде той разъяренной лошади, к спине которой был привязан Мазепа, и только на другой стороне оврага, над которым возвышался Троице-Сергиев монастырь, откуда видны еще его купола и башни, наши удалые лошадки согласились войти в нормальный ритм бега. Мне не нужно описывать дорогу от Троице-Сергиевого монастыря в Москву, так как я уже описал ее в противоположном направлении; разница заключалась лишь в том, что предметы представали передо мною в обратном порядке".
      Вечером того же дня Теофиль Готье побывал в Москве на балу, где видел цыган, потрясших его "колдовским очарованием мелодии" и пляской. На следующий день Готье посетил в Кремле "Сокровища попов" и был удивлен, увидев "самое колоссальное скопище богатств, которое может привидеться только во сне ... В Троице-Сергиевом монастыре я мог подумать, что в мире больше не осталось жемчуга и что он весь собран в буасо» (сосуд на 12,5 литра, - Ю.П.) монастыря. А вечером был на балете в Большом театре. Последним шагом в Москве было посещение Романовского (Новоспасского) монастыря, после чего он уехал в Петербург.
      Возвратившись домой в марте 1859 года, Готье доработал свои статьи, которые пересылал в парижские журналы из России, и дополнил новыми для полного издания книги о России. Но вскоре понял, что Санкт-Петербург, Москва и Троица - это лишь малая часть великой России, что его книга будет неполной, если в ней он не расскажет о летней России, о Волге, о ее исконно русских, самобытных городах от Твери до Нижнего Новгорода. ("А можно ли жить, не повидав Нижнего Новгорода?" - воскликнул Готье в начале главы "От Твери до Нижнего Новгорода"). Поэтому он приезжал в Россию, да еще и вместе с сыном еще раз - в августе 1861 года и пробыл до октября.