СИГИЗМУНД ГЕРБЕРШТЕЙН

( 1486 - 1566 )
Главный монастырь в Московии в честь св. Троицы, который отстоит от города Москвы на 12 нем. миль к Западу; похороненный там св. Сергий, как говорят, совершает много чудес, и его набожно прославляет изумительное стечение племен и народов.
Сигизмунд Герберштейн

Портрет Герберштейна

Портрет Герберштейна

     ...Если хочешь русских ты узнать поближе, то в книге Сигизмунда лучшего рассказчика я вижу, - написал в стихах своему адресату некий Джордж Турбервилль (1540-1610), восходящая звезда английской поэзии второй половины XVI века, выпускник колледжей Винчестера и Оксфорда, посетивший Россию в июне 1568 года с посольством сэра Томаса Рандольфа в качестве секретаря, а больше как искатель приключений и легкой наживы. В Москве 28-летний сноб проигрался в пух и прах, денежные дела свои не поправил и, раздосадованный на русских, уехал, заявив по приезде в Англию, что "Московия - не место для джентльменов".
     Для Европы Герберштейн - это человек, "открывший Россию". До него авторы лишь упоминали о России при описании других стран, ограничиваясь мимолетными впечатлениями, вроде записей Матвея Меховского, и единственным, на кого мог опереться Герберштейн в своей работе, был Павел Иовий Новокомский, "сжато и кратко", "с особой достоверностью" описавший положение страны Московии, куда он прибыл в составе посольства папы Климента VII для заключения с великим государем Василием "в религиозном единомыслии вечный союз" и ради поиска "нового и невероятного пути для добывания благовоний из Индии".
     "Записки о Московитских делах, составленные Сигизмундом, вольным бароном в Герберштейне..." , появились в Европе в 1549 году на латинском языке, затем в 1551, в 1556, а в 1563 году их издали на немецком, не ведая, что сам Герберштейн перевел свой объемный труд на немецкий еще в 1557 году.
     Четыре издания за 14 лет с десятками рисунков, портретов, с указателями и комментариями - лучшее доказательство правоты Герберштейна в том, что он не зря предпочел всем другим делам "дела Московитские, гораздо более сокрытые и не так-то доступные ознакомлению с ними для наших современников", как он написал в посвящении своему государю Фердинанду, королю Римскому. В своей работе, писал Герберштейн, он стремился "к исследованию и обнаружению истины", возрождая традиции римлян записывать по поручению властей обычаи, склад жизни и государственного устройства посещаемых ими стран: "Если бы это установление соблюдалось людьми нашего поколения или нашими близкими предшественниками, - рассуждает он, - то мы имели бы, вероятно, в истории более света и во всяком случае менее суетности".
     В России пролитый на нее Герберштейном свет посчитали при Иване Грозном неблагодарной клеветой и, естественно, не обнародовали. Да и позже, в 1748 году, переводчик К.А. Кондратович не решился опубликовать свой перевод этой книги - "ради многих содержащихся в оной секретов". Для Екатерины II в 1795 году был перепечатан текст немецкого издания 1567 года.
     Интерес к Герберштейну в России возрос в ХIХ веке: о нем писали исследовательские работы Ф.П. Аделунг, Е.Е. Замысловский, на его беспристрастные и непредубежденные описания опирались историки Н.М. Карамзин и С.М. Соловьев, делались переводы С.В. Руссовым, И.Н. Анонимовым и другими, а последний наиболее полный, выверенный перевод осуществил и издал в 1907 году А.И. Малеин.
     А.И. Малеин во вступлении утверждал, что "Записки" Герберштейна "впервые давали обстоятельные и по большей части проверенные известия о России. Помимо знания славянского языка (...) этот автор отличался значительной образованностью, начитанностью в предмете своего изложения, а также и особой добросовестностью". Он использовал труды древних географов и историков, русские первоначальные летописи, воспроизвел многие, впоследствии утерянные русские документы, как, например, русский Дорожник, черпал сведения из бесед с такими надежными людьми, как толмачи Дмитрий Герасимов и Василий Влас, работавшие с Максимом Греком, Григорий Истома, Юрий Малый, Симеон Курбский, братья Долматовы, Иван Андреевич Челяднин и живущие в Москве иностранцы. Он сопоставлял и проверял добытые факты, дополнил во всех областях знания о России (европейцы знали в Северном бассейне всего 3 реки - он открыл еще 39, 132 русских реки вместо 31 стало им известно, и так, пожалуй, во всем).
     Кроме "Записок о Московии", Герберштейн составил генеалогическую таблицу австрийских, польских и русских государей, написал несколько своих биографий, в которых рассказал о том, что знатный австрийский род его известен с 995 года, что он начал учиться с восьми лет и закончил обучение в звании бакалавра в Венском университете (1502 г.), сформировавшем его как ученого. В 1506 году он храбро сражался в войске императора Максимилиана против венгров, а в 1508 - против венецианцев. Отдав несколько лет семейным делам после смерти отца, он возглавил войско императора, наголову разбил венецианцев и взял в плен их предводителя, за что его посвятили в рыцари и включили в королевский совет. Герберштейн стал дипломатом и приобрел привычку вести дневник.
     Герберштейн подсчитал, что он беседовал и вел дела с папой, венецианским дожем, маркграфом браденбургским и 12 государями.
     В 1516 году ему дают поручение примирить Польшу и Россию, и 14 декабря началось его смертельно опасное путешествие. В марте 1517 года он выслушал в Вильне предложение польского короля Сигизмунда вести переговоры с Россией не в Москве, как того желал царь Василий Иванович, а на границе. 18 апреля Герберштейн был в Москве, и 1 ноября 1517 года начались переговоры, закончившиеся безрезультатно, потому что Россия к тому времени уже не опасалась Турции и в союзе с Польшей и Западом не нуждалась.

Герберштейн во время путешествия по России

Герберштейн во время путешествия по России

     После этой неудачной миссии Герберштейна послали в Испанию, чтобы призвать вместо умирающего императора Масимилиана на престол его ближайшего наследника Карла У. В записях Герберштейна об Испании есть примечательное высказывание арагонцев, обращенное к кандидату на королевский трон: "Мы, которые так же хороши, как и Вы, избираем в короли Вас, который не лучше, чем мы".
     К 1525 году снова назрела необходимость объединиться европейским государствам против турок, чему серьезно мешала вражда Польши с Россией. Переговоры опять поручили Герберштейну, и (не без помощи со стороны папского посла, неожиданно приехавшего к Василию Ивановичу заключать церковную унию России с Римом) на этот раз перемирие было заключено. Склонял он к миру и турецкого султана Сулеймана II, победоносно воевавшего тогда с Венгрией, не раз ездил в Польшу для переговоров.
     За победы в дипломатии Герберштейну пожаловали титул барона в 1531 году, а в 1556 году он получил титул наследственного камергерга Австрии и маршала Каринтии.
     Скончался Сигизмунд Герберштейн в Вене 28 марта 1566 года. В надписи на его гробнице сказано, что "при четырех императорах жил он, как верный слуга и советник, оказав доблестные услуги отечеству, от чего получил много почета и милостей".
     "Записки о Московитских делах" Сигизмунд Герберштейн начал с выяснения названия страны "Россия". Версий несколько. Или от созвучного этому слову имени брата (внука ?) поляка Леха, который правил Русью, или по названию исчезнувшего ныне города Русс под Новгородом, или от смуглого цвета лица русских людей, или от видоизмененного имени Роксолании, или от греческого или халдейского слова, означавшего "распрыскивание по каплям"...
     Сами московиты уверены, пишет Герберштейн, что их страна "издревле называлась Россейся, как народ рассеянный или разбросанный; на это указует и самое имя ее. В самом деле Россейся, на языке русских, значит разбросанность или рассеяние", поскольку в стране много национальностей, живущих на огромных пространствах. По-русски народы называются "руссами", а по-латински - "рутенами", людьми, говорящими на славянском языке. Славянские народы (русские, поляки, литовцы) из племени Иафета, сына библейского Ноя, обосновались вначале на Дунае, а потом расселились далее.
     "Неизвестно, кто вначале, - повествует Герберштейн, - властвовал над русскими, ибо у них не было письмен, при помощи которых они могли бы предать памяти потомства свои деяния", - и сообщает, что русские начали записывать после того, как Константинопольский царь Михаил послал в Булгарию в 6406 (898) году славянские буквы. Первым из русских князей Герберштейн называет Гостомысла, потому что он призвал трех братьев из варягов (русские гордятся их римским происхождением) и отдал во владение Рюрику Новгородское княжество, Синеусу - Белоозерское, а Трувору - княжество Псковское и Изборск. (Эти сведения, как и дальнейшие, Герберштейн почерпнул из "Повести временных лет" - из древнерусского летописного свода, составленного в начале ХII века, предположительно, Нестором).
     Синеус и Трувор вскоре умерли, и Рюрик открыл русский княжеский род Рюриковичей. Это Олег, умерший от укуса змеи, Игорь и Ольга, которая из мести за смерть Игоря сожгла крепость древлян посредством возвращенных им птиц с "огненосными снарядами". От Ольги, ставшей Еленой после крещения в Греции, власть перешла к ее сыну Святославу, славному воину, победившему греческих царей Василия и Константина, убитого князем печенегов Куресом в 6480 (972) году. Перед очередным походом Святослав разделил свою землю между сыновьями Ярополком, Олегом и Владимиром. Владимир в борьбе за власть умертвил Ярополка, изнасиловал его жену-гречанку, избрал греческую веру, принял крещение в Корсуни, стал зваться Василием, основал город Владимир. Имел много сотен жен и столько же наложниц. Каждому из 12 сыновей Владимир выделил удел, что привело к междоусобице, в которой погибли Борис и Глеб (им по убиении изменили имена на Давида и Романа и сделали их святыми).
     Собрал Русь воедино Владимир Мономах. Его преемников-сыновей победил Батый (ум. в 1255 г.), разграбивший и выжегший все русские земли. В 6886 (1378),. по русским источникам - в 1380) году Дмитрий нанес поражение татарскому царю Мамаю, а через три года Тохтамыш разбил Дмитрия и сжег Москву.
     Его сын Василий Дмитриевич выгнал татар из Булгарии, царство свое передал брату Георгию, посчитав своего единственного сына Василия неродным, нагуленным женой Анастасией.
     С именем этого Василия связана трагедия, разыгравшаяся в стенах Троице-Сергиева монастыря. До поры до времени Василий отсиживался в Углицком княжестве, а когда наследники Георгия (его племянник, тоже Василий, и сыновья Андрей и Дмитрий) начали борьбу за трон, он (в пересказе Герберштейна) "удалился в монастырь св. Сергия, тотчас разослал лазутчиков и расставил караулы, приняв таким образом меры на случай неожиданного нападения. Заметив это, упомянутые два брата, после взаимного совещания, наполняют несколько повозок вооруженными воинами и посылают туда, якобы нагруженные товарами. Поездив туда и сюда, эти повозки остановились наконец под ночь возле караулов. Споспешествуемые этим удобным случаем, воины глубокой ночью неожиданно выскакивают из повозок, нападают на караульных, не подозревавших никакой опасности, и берут их в плен. Подвергается пленению и Василий в монастыре; затем его ослепляют и отправляют вместе с супругою в Углич.
     По прошествии времени Дмитрий, видя, что знатные лица в общем к нему враждебны и хотят отпасть на сторону слепого Василия, вскоре убежал в Новгород, оставив сына Иоанна, у которого впоследствии родился Василий Шемячич, который еще в бытность мою в Московии содержался в оковах: подробнее о нем ниже. Дмитрий же слыл под прозвищем "Шемяка", отсюда все его потомки прозываются Шемячичи. В конце концов великим княжением спокойно завладел Василий слепой, сын Василия. После Владимира Мономаха вплоть до этого Василия Руссия не имела монархов. Сын же этого Василия, по имени Иоанн, был очень счастлив.
Русский священник

Русский священник

     Именно, как только он женился на Марии, сестре великого князя Михаила Тверского, он выгнал шурина и захватил великое княжество Тверское, а затем и Новгород Великий; ему же впоследствии стали подчиняться и все другие князья, будучи подвигнуты к тому величием его деяний или пораженные страхом (...). Он присвоил себе титул великого князя Владимирского, Московского и Новгородского, а наконец стал величать себя монархом (самодержцем) всей Руссии. Этот Иоанн имел от Марии сына, по имени Иоанна (...). По смерти первой супруги Марии Иоанн Васильевич женился во второй раз на Софии, дочери Фомы (...), сына Мануила, царя Константинопольского, из рода Палеологов. От Софии у Иоанна было пять сыновей: Гавриил, Дмитрий, Георгий, Симон и Андрей. Он наделил их наследством еще при жизни. Для первородного Иоанна он назначил монархию (...). Первородный Иоанн умер, оставив сына Дмитрия, которому дед, согласно обычаю, предоставил монархию вместо усопшего отца". Но София хитростью сделала монархом своего сына Гавриила, а внука (Дмитрия) бросили в темницу, где он погиб. Монарх Гавриил стал именоваться Василием и, подражая отцу, "сохранил в целости то, что отец ему оставил". При нем окончено было дело отца - он "отнял у всех князей и других властелинов все их города и укрепления" и попытался захватить литовцев, поляков и Казань, правда, безуспешно. Зато с успехом "всех одинаково гнетет он жестоким рабством". В истории России этот государь известен как Василий III Иванович (1479-1534).
     В своих "Записках" Герберштейн поместил портрет Василия III с примечательной выдержкой из его высказывания о самом себе:
     "Я, по праву отцовской крови, - царь и государь руссов; почетных названий своей власти не покупал я ни у кого какими-либо просьбами или ценою; не подчинен я никаким законам другого властелина, но, веруя в единого Христа, презираю почет, выпрошенный у других".
     Это гордое заявление Василия III не соответствует действительности, потому что поляки, как пишет Герберштейн, были убеждены в том, что Василий Иванович добивался от римского папы и цесаря королевского титула, для чего и приезжал вызванный им папский посол в 1525 году.
     С легкой руки Герберштейна, все писавшие о Московии иностранцы цитировали его слова, основанные на признаниях русских: "Они открыто заявляют, что воля государя есть воля божия и что ни сделает государь, он делает по воле божией. Поэтому также они именуют его ключником и постельничим божиим; наконец, веруют, что он - свершитель божественной воли. Отсюда и сам государь, когда к нему обращаются с просьбами за какого-нибудь пленного или по другому важному делу, обычно отвечает: "Если бог повелит, то освободим". Равным образом, если кто-нибудь спрашивает о каком-нибудь деле неверном и сомнительном, то в общем обычно получает ответ: "Про то ведает бог да великий государь". Неизвестно, - заключает Герберштейн, - или народ по своей загрубелости требует себе в государи тирана, или от тирании государя самый народ становится таким бесчувственным и жестоким".
     По рассказу Герберштейна, когда Василий III решил жениться, он, по совету Юрия Траханиота, из 1500 собранных по этому случаю невест выбрал Саломею, дочь боярина Иоанна Сапура (Сабуровы, из рода татарского мурзы Чета). Через 21 год, "рассерженный бесплодием супруги, он в тот самый год, когда мы прибыли в Москву, то есть в 1526, заточил ее в некий монастырь в Суздальском княжестве (...) и женился на Елене, дочери Василия Глинского Слепого, в то время уже покойного, - он был братом князя Михаила Глинского, который тогда содержался в плену".
     Герберштейн, теперь уже современник и свидетель московских дел, подробно передает слухи о том, что будто бы Саломея была в это время беременна и даже родила сына, и рассказывает о страшных дворцовых интригах, о предосудительной связи Елены Глинской после смерти Василия III с боярином Овчиной, о том, что Елена угробила своего брата Михаила, пытавшегося разрушить эту связь, и о том, что саму царицу, по слухам, отравили ядом (1538), после чего ее старший сын Иоанн, родившийся в 1528 (точная дата - 1530-1584) году, унаследовал царский трон под именем Ивана IV Васильевича - Ивана Грозного.
Портрет Василия III

Портрет Василия III

     Поскольку самодержец в России еще и вседержавный бог, Герберштейн исследует русскую православную религию - "христианскую веру греческого исповедания". "В то время, - приводит он пример самовластия царя над церковью, - когда я исполнял в Москве обязанности посла цесаря Максимилиана, митрополитом был Варфоломей (Варлаам - Ю.П.), муж святой жизни. Когда государь нарушил клятву, данную им и митрополитом князю Шемячичу, и допустил нечто другое, что, по-видимому, являлось нарушением власти митрополита, то этот последний явился к государю и сказал ему: "Раз ты присвояешь всю власть себе, то я не могу отправлять своей должности".
     Это непослушание царю не понравилось: он отстранил его от митрополичьих обязанностей (без согласия на то Константинопольского патриарха), заковал в цепи, отправил на Белоозеро, а на его место самолично поставил толстого чревоугодника Даниила.
     Сам Герберштейн видел, каково на Руси положение русского пастыря, "как в Москве пьяные священники всенародно подвергаются бичеванию: при этом они жаловались только на то, что их бьют рабы, а не боярин". Живут они на скудные приношения прихожан и на плоды выделенной им земли, не гнушаясь из-за бедности заниматься ростовщичеством или быть на содержании у какого-нибудь князя. Поэтому они повинуются всем власть предержащим и подвергаются тяжким наказаниям, даже за наличие в их доме музыкальных инструментов.
     "Один русский митрополит (это Исидор, родом грек, "соединивший при папе Евгении церкви" в 1438 году на Флорентийском соборе в Ферраре, - Ю.П.) был схвачен, лишен имущества и ввергнут в темницу".
Герб великого князя Московского

Герб великого князя Московского

     Из представленных Герберштейном в книге древних грамот и предписаний видно, насколько невежественны служители православной церкви. К примеру, некий Кирилл (взято Герберштейном из "Правил" митрополита Иоанна) ведет письменный диалог с новгородским епископом Нифонтом и на его вопрос "Что если человек, после причастия, изблюет от чрезмерного употребления пищи или питья?" получает ответ: "Пусть кается и постится сорок дней", а ответом на вопрос "Можно ли священнику, спавшему ночью с женой, утром входить в церковь?" следует следующее наставление: "Пусть прежде омоет ту часть, которая находится под пупком, и тогда входить в церковь. Он может читать Евангелие, но приближаться к алтарю или служить запрещается".
     Чтобы избежать возникновения ересей и разномыслия, в русских церквях не допускаются проповеди. "По их мнению, - пишет Герберштейн, - достаточно присутствовать при богослужении и выслушать Евангелие, послания и слова других учителей, которые священник читает у них на родном языке". Верующие подолгу и послушно постятся, особо чтут святого Николая Барского (Мириликийского). "В каждом доме и жилище, на более почетном месте, у них имеются образа святых, нарисованные или литые; и когда один приходит к другому, то, войдя в жилище, он тотчас обнажает голову и оглядывается кругом, ища, где образ. Увидев его, он трижды осеняет себя знамением креста".
     С приглашенными в Россию греческими учеными-богословами тоже не церемонятся, как, например, с Максимом Греком, присланным Константинопольским патриархом по просьбе самого царя в Москву, "чтобы он по здравом обсуждении привел в порядок все книги, правила и отдельные уставы, относящиеся до веры. Когда Максимилиан (т.е. Максим Грек - Ю.П.) исполнил это и, заметив много весьма тяжких заблуждений, объявил лично государю, что тот является совершенным схизматиком, так как не следует ни римскому, ни греческому закону, - итак, повторяю, когда он сказал это, то (хотя государь оказывал ему великое благорасположение) он, говорят, исчез, и, по мнению многих, его утопили". (Максим Грек в это время находился в заключении, о чем многие не знали, - Ю.П.).
     Участь заложника прихотей царя постигла и греческого купца Марка из г. Кафы, и грека Георгия Малого (Юрия Траханиота), приехавшего в Москву с матерью государя Софьей Палеолог. Он пользовался большим влиянием как у Ивана III, так и у Василия III, который сделал его своим казнохранителем и главным в деле сношения с иностранными державами, а потом вдруг лишил его всех должностей и милостей. И так же "вдруг", поскольку обходиться без него не мог, вернул ему свое расположение и до такой степени стал уважать, "что раз, позвав его к себе больного, поручил нескольким из своих первых и именитых советников доставить его в свое жилище сидящим на повозке". Траханиот, естественно, не позволил нести себя на руках в царские покои и пошел своими ногами. Царь разгневался и заставил слуг доставить его к себе лежащим на носилках, а потом отнести с почетом в карету. Впредь же он повелел не изменять этот церемониал.
Икона с изображением Сергия Радонежского

Икона с изображением Сергия Радонежского

     Одну из важнейших забот русского духовенства Герберштейн увидел в том, чтобы "приводить всех людей в свою веру", для чего монахи-отшельники с опасностью для жизни и без всякой личной выгоды отправляются сеять слово божие к северу и востоку от столицы и основывать монастыри. В связи с этим он упоминает Троице-Сергиев монастырь.
     "Главный монастырь в Московии - в честь св.Троицы, который отстоит от города Москвы на 12 нем. миль к западу; похороненный там св. Сергий, как говорят, совершает много чудес, и его набожно прославляет изумительное стечение племен и народов. Там бывает часто сам государь, а простой народ стекается туда ежегодно в определенные дни, причем кормится от монастырских щедрот. Говорят, будто там существует медный горшок, в котором варится определенная пища, по большей части овощи. Но выходит так, что, соберется ли туда немного людей или много, пищи всегда остается столько, чтобы ею сыта была монастырская челядь, и таким образом никогда не замечается ни недостатка, ни излишества".
     Об этом чудесном медном горшке пишут все иностранцы, ссылаясь и на Герберштейна, и на рассказы богомольцев, хотя сами, как и Герберштейн, его в глаза не видели. Лишь в середине ХVII века голштинский посол и ученый Адам Олеарий, да австрийский посол Августин Мейерберг, да архидиакон Павел Алеппский, посетивший Троицкий монастырь с Антиохийским православным патриархом Макарием, объяснили это «чудо» до жалости материалистично.
     Герберштейн искренне недоумевает, как это при такой слабости религиозного образования московиты могут еще хвастаться тем, "что они одни только истинные христиане, а нас осуждают, как отступников от первоначальной церкви и старинных святых уставов".
     Несоответствие между провозглашенным и реальным увидел Герберштейн и в отношении к бедным. Давным-давно, еще при Владимире, был издан закон в защиту бедняков, по которому десятину со всех имуществ надо отдавать в пользу обездоленных, бедных, неимущих, многосемейных и церквей и по которому все гражданские споры, тяжбы и прочие дела должны подвергаться епископскому суду.
     Но равенства в правах в России нет и в помине. Во время пышного праздника Успения Марии в храме Кремля с государем и высшими церковными иерархами Герберштейн заметил, "как в этот самый праздничный день свыше ста человек работали во рву замка. Это происходит от того, - поясняет автор, - что, как мы скажем ниже, празднуют у них обычно только князья и бояре". (Через триста лет (в 1856 г.) Лев Толстой, побывав на майских праздниках в Троице-Сергиевом монастыре, записал в дневнике: "В церкви - раут. Простой народ расталкивают солдаты").
     "Все они признают себя холопами, то есть рабами, государя". Даже свободные граждане, не купленные или взятые в плен, служащие у господина, не могут распоряжаться собой и уходить без его согласия к другому, а отпущенные по доброй воле хозяина на свободу мужчины сразу отдают себя в рабство другому. Эта утвердившаяся в русской жизни система безропотного повиновения вынудила наблюдательного Герберштейна заявить на весь мир, что "этот народ находит более удовольствия в рабстве, чем в свободе".
     Все поселяне в России "шесть дней в неделю работают на своего господина, а седьмой день представляется им для собственной работы". Кроме того, в любую минуту господин может отобрать у них все нажитое и никто не поможет ему восстановить справедливость даже в суде, потому что "свидетельство одного знатного мужа имеет более силы, чем свидетельство многих людей низкого звания". Герберштейн понял, что в России "всякое правосудие продажно и притом почти открыто" и что, вероятнее всего, "причиной столь сильного корыстолюбия и бесчестности является самая бедность, и государь знает, что его подданные угнетены ею, а потому смотрит сквозь пальцы на их проступки и бесчестность".
     Необъяснимой несвободой окрашены взаимоотношения мужчин и женщин. Молодой парень, по собственному почину выбравший себе в супруги девушку, считается на Руси бесчестным и опозорившимся. Решать его личное дело должны родители: они выбирают ему невесту, они договариваются о приданом и назначают день свадьбы, они знакомят его с невестой в день бракосочетания, они заставляют жениха отмечать, откладывать лучшие подарки и отвозить их оценщику на рынок (худшие он должен отослать дарителю со словами благодарности), чтобы потом в годовой срок выплатить их стоимость тому, кто подарил, иначе придется платить вдвое дороже. По установившемуся обычаю он должен неусыпно следить за поведением жены и наказывать ее, даже если она чиста и невинна.
     "Есть в Москве один немецкий купец, - рассказывает Герберштейн, - по прозвищу Иордан, который женился на русской. Пробыв некоторое время у мужа, она при случае ласково обратилась к нему со следующими словами: "Дражайший супруг, почему ты меня не любишь?" Муж ответил: "Да я сильно люблю тебя". - "Я не имею еще, - говорит жена, - знаков любви". Муж стал спрашивать, каких знаков она хочет. На это жена сказала ему: "Ты ни разу меня не побил". - "Конечно, - заметил муж, - побои не казались мне знаками любви, но все же я не отстану и в этом отношении". И таким образом, немного спустя, он весьма жестоко побил ее и признавался мне, что после этого жена ухаживала за ним с гораздо большей любовью. В этом занятии он упражнялся затем очень часто и в нашу бытность в Московии, наконец, сломил ей шею и голени".
Одежда купцов в Русии, Московии и Польше

Одежда купцов в Русии, Московии и Польше

     (Вспомним в подтверждение этой были бытующие и по сей день русские поговорки: "Если бы я тебя не любил, я бы тебя и не бил", "Жену люби, как душу, а тряси, как грушу", "Кого люблю, того и бью", "Милый побьет, только потешит"). Когда Адам Олеарий, ознакомившись с книгой Герберштейна, попросил русских объяснить ему столь странное проявление их любви, его заверили, что так жены говорят в шутку.
     "Положение женщин весьма плачевное. Они не верят в честь ни одной женщины, если она не живет взаперти дома и не находится под такой охраной, что никуда не выходит", - сообщает Герберштейн и приводит примеры жизни знатных женщин, не имеющих "никакого права или дела в хозяйстве" и вынужденных изо дня в день прясть и сучить нитки, ожидая праздника, когда им позволят сходить в церковь, погулять с подругами на лугу, покататься на качелях или гигантских шагах и попеть песни с прихлопыванием, но без плясок. "У тех же, кто победнее, жены исполняют домашние работы и стряпают", но им запрещается самим резать домашних животных, чтобы не осквернить мясо, и поэтому безмужние женщины выходят на крыльцо и просят проходящего зарезать курицу.
    Верховенство мужчины в доме подразумевает и самостоятельность его в государственных, в общественных и военных делах. Герберштейн отметил, как лихо дерутся русские мужчины на молодецких играх-побоищах, как гордятся победой и славят победителей, как красуются перед публикой в своих длинных кафтанах без складок с узкими рукавами и как "подпоясываются отнюдь не по животу, но по бедрам и даже опускают пояс до паха, чтобы живот больше выделялся". "Рубашки у всех почти разукрашены около шеи разными цветами; застегивают их запястьями или шариками, серебряными или медными вызолоченными, присоединяя ради украшения жемчуг".
    О воинском же духе русских на поле брани у Герберштейна сложилось иное мнение. "При первом столкновении они нападают на врага весьма храбро, - замечает он, - но долго не выдерживают, как будто желая намекнуть: "Бегите, или побежим мы." "Города они редко завоевывают силою или более жестоким нападением, но скорее у них в обычае принуждать людей к сдаче продолжительной осадой, голодом или изменою". Любят нападать с тыла. Пушками, которые им отливают немцы или итальянцы, русские плохо владеют. В бою "они возлагают более надежды на численность (...), а не на силу воинов и на возможно лучшее построение войска". При опасности "московит как можно скорее пускается в бегство", а "настигнутый или пойманный врагом, он и не защищается и не просит о прощении.
    Татарин же, сброшенный с лошади, лишенный всякого оружия, к тому же весьма тяжко раненный, обычно обороняется руками, ногами, зубами, вообще пока и как может". Их, бережливых и воздержанных людей, царь жалует и охотно принимает в войско.
    Целую отдельную главу посвятил Герберштейн татарскому племени, его истории, нравам, обычаям и его предводителям. Из русских летописей он узнал, что татары в 6533 (1025) году наголову разбили войско русских и половцев на реке Калке (Ошибка. Битва при Калке произошла 31 мая 1223 г.), после чего внук хана Батый прошелся по Булгарии, Волге, России, перебил всех, все выжег и наложил на оставшихся дань.
    Этот Батый, как узнал Герберштейн, был убит в Венгрии королем Влаславом (Владиславом), не стерпевшим позора, когда Батый увел его сестру с собой. "Но во время нападения Владислава на Батыя сестра схватила оружие и явилась на помощь прелюбодею против брата. Тогда король в гневе убил сестру вместе с прелюбодеем Батыем. Это свершилось в 6745 (1237) году" (Дата ошибочна. Батый умер в 1255, - Ю.П.).
    Герберштейн отметил, перечислив всех преемников Батыя и разновидности татарских племен, что казанские татары образованнее других и что во время сражения татары ловчее и смелее русских, "ибо у московитов постоянно наблюдается такое обыкновение, что они держат все под сокрытием, не имея, однако, ничего в готовности, а если настигнет нужда, то только тогда стараются поспеть все сделать". (Так и напрашивается русское присловье: "Пока гром не грянет - мужик не перекрестится", - Ю.П.).
    Русские воины, по наблюдениям Герберштейна, неприхотливы в полевом быту, в походной пище. В поход они всегда берут с собою топор, огниво, котлы или медный горшок, из еды - соленую свинину, лук, чеснок, толченое просо: "Если у московита есть плоды, чеснок или лук, то они легко могут обойтись без всего другого".
    "Насколько они воздержаны в пище, настолько же неумеренно предаются пьянству, где только представится случай. Почти все они не скоро предаются гневу и горды в бедности, тяжелым спутником которой является рабство". Герберштейн в этой фразе свел воедино главные источники неразрешимых извечных проблем российской жизни - рабство, бедность, пьянство.
    Вероятно, рабство и бедность диктуют и особые, неблаговидные правила торговли на русских рынках, которые отметил Герберштейн. Россия торует мехами, воском, кожами, моржовыми клыками, вывозит в Татарию седла, уздечки, одежду, украдкой торгуют железом и оружием, но, во-первых, "торгуют они с великими обманами и коварством", (если клянутся и божатся - значит, хотят надуть), а, во-вторых, "иностранцам они продают каждую вещь гораздо дороже, так что за то, что при других обстоятельствах можно купить за дукат, они запрашивают пять, восемь, десять, иногда двадцать дукатов".
Московский всадник

Московский всадник

Русский купец

Русский купец

Иностранцы тоже в долгу не остаются и продают им товар втридорога. Ростовщичество считается на Руси грехом, однако оно процветает всюду, даже в церкви.
    Во времена Герберштейна на Руси ходили серебряные деньги: московские, новгородские, тверские и псковские. "Алтын (московский - Ю.П.) - шесть денег, гривна - двадцать, полтина - сто, рубль -двести. Ныне чеканятся новые, отмеченные буквами с той и другой стороны, и четыреста денег стоят рубль". Есть в обращении и золотые, но не свои, а венгерские и рижские рубли, "один из которых стоит два московских". "До монеты они употребляли мордки и ушки белок и других животных". При расчете русские пользуются не сотнями, а "по сороковому или девяностому числу". "Десять тысяч они выражают одним словом Тьма, двадцать тысяч - две тьмы" и т.д.
    Судя по содержанию книги, Герберштейн много ездил по России и с восхищением описал налаженную в стране быстроту передвижения на перекладных от одной почты, ямы, до другой: расстояние в 600 верст от Новгорода до Москвы покрывается всего за 72 часа.
    Москву Герберштейн представил читателям городом речным, с судами и плотами на реке, в основном деревянным (при пересчете по воле царя домов оказалось 41500), с крепостью - Кремлем, построенным на месте погребения некоего чудотворца Алексия. "Этот столь обширный и пространный город в достаточной мере грязен, почему на площадях, улицах и других более людных местах повсюду устроены мостики".
    Почва песчаная, неплодородная. От стужи отмирают на деревьях ветки, люди замерзают в пути, медведи от холода и голода врываются в жилища... Такой же жестокой бывает и летняя жара, когда горят посевы, дома, леса и люди слепнут от дыма. И в таком неблагоприятном климате русские умудряются выращивать вкусные вишни и дыни.
    "Дыни же они сеют с особой заботливостью и усердием: перемешанную с навозом землю насыпают в особого рода грядки, довольно высокие, и в них зарывают семя; таким способом оно одинаково предохраняется от жара и от холода. Ибо, если случайно будет чрезмерный зной, то они устраивают в смешанном с землей навозе щели, вроде как бы отдушины, чтобы семя не сопрело от излишнего тепла; при чрезмерном же холоде теплота навоза оказывает помощь зарытым семенам".
Герберштейн в жалованном русском платье, полученном им при втором посольстве

Герберштейн в жалованном русском платье,
полученном им при втором посольстве

    Климат московский Герберштейн назвал здоровым, оберегающим русских от заразных болезней. И все же бывает "какая-то болезнь в кишках и голове, очень похожая на заразу; они называют эту болезнь жаром (вероятно, холера, - Ю.П.), и те, кто подвергается ей, умирают в течение немногих дней. Эта болезнь свирепствовала в Москве при нас", - сообщает автор, отметив, что иностранцев в период эпидемии в Москву не пускали.
    О москвичах Герберштейн отозвался так: "Народ в Москве, как говорят, гораздо хитрее и лукавее всех прочих и в особенности вероломен при исполнении обязательств (...), всякий раз, как вступают в сношения с иноземцами, притворяются, будто они не московиты, а пришельцы".
    Из всех русских городов, обстоятельно описанных Герберштейном, не лишним будет отметить, что в Великом Новгороде народ обходительнее и честнее московского, но портится под влиянием Москвы, что в Пскове вместо более общительных и утонченных обычаев псковитян, их искренности и порядочности в торговле введены были гораздо более порочные обычаи московитов, что город Дмитров стоит на реках, поэтому успешно торгует и богатеет, что город Белоозеро окружен болотами и посему неприступен. "В силу этого обстоятельства государи Московии обычно хранят там свои сокровища", как и в Вологде, в крепость которой царь складывает часть своей казны.
    Ближайший от Троицы Переславль с плодородными землями Герберштейн представил как город-крепость на озере, в котором ловятся рыбки сельги, а о Ростове сказал, что он "считается в числе знаменитых и более древних княжеств Руссии после Новгорода Великого". Ярославль знаменит тем, что там есть вотчина Курба, откуда вышли знаменитые воспитанные и воздержанные Курбские, в частности Симеон Феодорович. Пермь же славна тем, что там пермяки "имеют особый язык и точно так же особые письмена, которые впервые изобрел епископ Стефан, укрепивший жителей, колеблющихся в вере христовой (ибо раньше они были еще очень слабы в вере и содрали кожу с одного епископа, покушавшегося на то же). Этот Стефан впоследствии, в правление Димитрия, сына Иоаннова, был причислен у русских к лику богов". (О Стефане Пермском (ок.1340 -.1396) рассказывает Епифаний Премудрый в "Житии Сергия Радонежского", - Ю.П.).
    И соседние от России страны не выпали из поля зрения пытливого Сигизмунда Герберштейна. Например, о Литве сказано, что она ближе всего к Москве, что в ней больше русских храмов, чем римских, что когда-то она процветала при Витольде, а теперь "народ жалок и угнетен тяжелым рабством", так что даже осужденный на смерть должен сам себя казнить. Герберштейн серьезно озабочен судьбой Венгрии, считая, что ей надо помогать ради спасения "общего отечества". (Во время второго посольства Герберштейн пытался уговорить венгерского короля повлиять на короля польского Сигизмунда, его дядю, согласиться на справедливые условия мира с Московским государством, - Ю.П.).
    Величественные выходы царя, блестящие приемы, которые устраивал русский царь посольству Герберштейна, обильные трапезы, соколиные забавы, охоты на зайцев, игры с медведями и отработанный годами ритуал встречи иностранных послов, когда в Москве закрываются все лавки и мастерские, когда прогоняют с рынков продавцов и покупателей, а дворян и граждан заставляют стоять вдоль всего пути их следования и радушно приветствовать гостей, - это чисто русское показное благорасположение и наивно-жалкие потуги русских прикрыть этим свое неряшливое бытие Герберштейн ощущал всем своим существом, но открыто и грубо не обмолвился ни словом. Только в конце книги не сдержался и в невинной словесной форме дал понять читателям, что желательного для европейцев единения с Московией ожидать не следует, потому что... "Говорят, что, протягивая руку послу римской веры, государь считает, что протягивает ее человеку оскверненному и нечистому, а потому, отпустив его, тотчас моет руки".