Павел Алеппский

( ок.1626 – 1669 )
      В этой стране почитают трех правителей: царя, патриарха и келаря святой Троицы.      Этот монастырь не имеет себе подобных не только в стране Московской, но и во всем мире.
Павел Алеппский

Портрет Антиохийского
патриарха Маркия. Из книги Павла Алеппского,
изданной в России в 1900 г.

      Сын Антиохийского патриарха Макария из города Алеппо в Сирии Павел Алеппский дважды посетил Россию вместе с отцом в годы царствования Алексея Михайловича и аккуратно до мелочей записал все, что видели он и его спутники по пути следования в Московию и в ней самой. В огромном его труде на 1000 с лишним страниц помещено три главы, подробно рассказывающие о Троице-Сергиевом монастыре, куда патриарх Макарий приезжал со свитой и находился в нем с субботы 9 июня по 10 июня 1655 года, несмотря на их просьбы "пробыть в монастыре несколько дней, чтобы вполне насладиться", поскольку издревле на Руси чужеземным патриархам "позволяют оставаться в монастыре всего одну ночь".
      "Я, убогий раб, - пишет Павел во вступлении к книге, - и из всех людей наиболее нуждающийся в милости Господа моего, по имени Павел архидиакон, православной веры, родом из Алеппо, был родным сыном всечестивого, святейшего, возвеличенного и всемилостивого отца кир кир Макария, патриарха антиохийского, сына в Бозе почившего священника Павла, сына священника Абдулмасиха (Христодула) Альпрокс, известного под прозвищем Бейт Аззаим. Я был воспитан при отце, в тесной привязанности к нему, и ничье общество не было для меня сладостнее его общества, с того времени, как я, отторгнутый от груди матери моей ее кончиной, был обречен на горе и печали и, кроме отца, не имел никого, пред кем бы мог изливать свои огорчения. Я непрестанно питался пищей его оживляющих слов и утолял жажду водой его освежающих наставлений, подчиняясь ему во всем и следуя за ним неотлучно и неотступно, где бы он ни был и когда бы то ни случилось".
      Павел преклонялся перед отцом еще и потому, что патриарх Макарий был человеком высокой образованности и учености. Им было написано 15 книг о своих путешествиях, о паломничестве к святым местам и исчерпывающее сказание о 110 древних антиохийских патриархах. Пример отца был настолько непререкаем и недостижим, что, когда приятель Павла Гавриил посоветовал ему тоже "составлять записки", он в страхе отнекивался, ссылаясь на неумение "составлять и связывать речения, употреблять слова с грамматической точностью и красиво располагать фразы по образцу достопочтенных и славных мастеров науки". Друг сумел все же переубедить его, и Павлу не оставалось другого выхода, "как, подобрав полы с ног старания, сесть на коня трудов и усилий".
      Труды и усилия миссии Макария были направлены на то, чтобы попросить денежной помощи у православных стран для уплаты накопившихся долгов. По этой причине в июле 1652 года представительная делегация выехала из Сирии, через два года добралась до Украины и 20 июля 1654 года пересекла границу России. Пробыв в Московии три года, патриаршее посольство вернулось 1 июля 1659 года в Дамаск. Там Павел свой семилетний путевой дневник тщательно обработал, дополнил и оформил в книгу, но ее завершению помешала неожиданная просьба русского царя снова приехать Макарию и Александрийскому патриарху Паисию в Россию для участия в суде над русским патриархом Никоном.
      Этот 1666 год помог Павлу основательно исследовать полученные ранее известия и подтвердить свои наблюдения, подправить прежние суждения о Никоне и включить новые сведения о России. К сожалению, окончательно отредактировать текст книги Павлу не довелось...
      Обласканные поистине царскими щедротами в благодарность за справедливый суд над Никоном счастливые святые патриархи возвращались домой через Грузию, духом не ведая, что в пути их ограбят иноверцы и что в Тифлисе скоропостижно скончается их любимец историограф Павел, о чем с прискорбием сообщит Макарий московскому патриарху Иоасафу в грамоте от 22 июля 1669 года. "И прибыли мы в Иверию, - пишет осиротевший отец, - оставались один месяц, и умер архидиакон Павел".
      А труд "Путешествие Антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном, архидиаконом Павлом Алеппским", не затерялся и не погиб. Его не раз переписывали от руки, а в 30-х годах ХIХ века европейцы смогли прочитать книгу Павла в английском переводе Бельфура, русские же читатели познакомились с ней в переводе с английского в 1876 году. К концу века действительный член Общества истории и древностей российских при Московском университете Г.А. Муркос, православный сириец по происхождению, отыскал в России три списка с оригинала "Путешествия" Павла Алеппского, сравнил их с переводом Бельфура, перевел на русский язык непосредственно с арабского и издал книгу в период с 1896 по 1900 год, снабдив перевод вступительной статьей и исторически выверенными комментариями.
      Павел Алеппский надеялся, когда решился возбудить "свою слабую энергию и протянул к цели нерешительные руки", что христиане получат от его книги "обильную пользу", так как прочтут "о благородных обычаях истинно верующих, об их постоянстве и безграничной твердости в богопочитании, о строгом соблюдении, о чистоте их намерений, сокровенных мыслей и тайных помыслов". Признал твердость русских в вере и патриарх Макарий, сказавший своим спутникам при отъезде из Московии: "Все эти обычаи существовали прежде и у нас, во дни наших царей, но мы их утратили, они перешли к этому народу и принесли у него плоды, коими он превзошел нас".
      Такая искренняя благожелательность к России, впервые за сто лет высказанная иностранцем на страницах книги, осталась, по сути, неизвестной для русских и ожидаемой автором пользы не принесла. Изданные через двести с лишним лет наблюдения и оценки Алеппского воспринимались в России только как исторический памятник XVII века.
      Ныне мы можем погордиться за наших предков, живших на юге страны, о которых Павел написал, что они были известны в мире "своими знаниями, мудростью, проницательностью, ловкостью, сметливостью и глубокомысленными вопросами, которые ставят в тупик ученых и заставляют их краснеть".
      На земле казаков, на Украине, он увидел, что "все они, за исключением немногих, даже большинство их жен и дочерей, умеют читать и знают порядок церковных служб и церковные напевы. Кроме того, священники обучают сирот и не оставляют их шататься по улицам невеждами", пренебрегая во имя знаний теми опасностями, которые исходили от постоянных набегов заносчивых ляхов, не имеющих на земле равных себе "по гордости, надменности и высокомерию".
      Впервые мы прочтем о том, "что воеводы в этой стране люди ученые, законоведы, философы, логично рассуждающие, любят тонкие вопросы, глубокомысленные споры. Они приобретают знания от наставников, к ним приезжающих (...), стремятся увеличить свои знания, ибо мы видели у каждого из них тысячи больших книг, кои они охотно и много читают днем и ночью. Они не имеют пристрастия к вину и веселью (...), они знают по пядям даже нашу страну и ее историю".
      Никогда русские люди не слышали о себе таких возгласов восторга и крайнего недоумения из уст чужеземца: "Какая выносливость! Какая вера!" "Как мы радовались на них. Какая это благословенная страна, чисто православная!"
      "Представь себе, читатель, - пишет пораженный Павел, - они стоят от начала службы до конца неподвижно, как камни, беспрерывно кладут земные поклоны и все вместе, как бы из одних уст, поют молитвы; и всего удивительнее, что в этом принимают участие и маленькие дети. Усердие их к вере приводило нас в изумление. О, Боже, Боже! Как долго у них молитвы, пение и литургия", "причем они стоят на ногах, с непокрытою головой (...), не ропща и не скучая продолжительностью служб, которые до крайности длинны".
      В день мясопуста народ стоял в церкви "с утра до вечера". "Мы не могли, - признается Павел, - прийти в себя от усталости, испытанной нами во всю эту неделю (пасхальную, - Ю.П.). После этого мы несколько дней прохворали от боли в спине и ногах". В память святителя Петра патриарх Никон устроил новоселье в новой Крестовой палате, накрыли столы, угощали гостей из Алеппо, которые "в прошлую ночь и сегодня целых 24 часа стояли на ногах без пищи". При службе святейшего патриарха Никона "простояли с ними на ногах целых семь часов на железном полу, при сильном холоде и пронизывающей сырости (...). Бог даст ему чувство меры! Он не пожалел ни царя, ни даже нежных детей. Я хотел бы знать, что бы у нас сказали, и стали бы так терпеть".
      Не скрыл Павел и печальных последствий этого вынужденного усердия. Он заявил, что в Московии нет иной болезни, "как только подагра и неизлечимая боль в ногах, начиная от царей и кончая бедняками, - все это происходит от их продолжительного стояния в церквях". (На Руси большинство церквей стали отапливать лишь в 19 веке). От этого недуга Павел мучительно страдал более двух месяцев.
      Эта молчаливая податливость масс и рабское почтение всех слоев общества к служителям церкви встречаются повсюду: "Когда священник идет по улице, то люди спешат к нему с поклоном для получения благословения". Имя же всесильного патриарха Никона все произносят благоговейно, как имя Христа, его боятся больше, чем царя, потому что он поступает круто даже с теми, кто, не дай бог, кашлянет или высморкается во время его богослужения.
      Павел показал и причину такой стойкой покорности прихожан. Никону стали беспрекословно подчиняться и бояться больше, чем царя, после того, как он, сделавшись патриархом, сослал в Сибирь трех непокорных протопопов с женами и детьми.
      Для утверждения своих реформ и борьбы с противниками Никон использовал авторитет находящегося в Москве патриарха Макария и добился того, что Макарий освятил все его действия. Одним из первых пал от гнева Никона протопоп из раскольников Иоанн Неронов.
      В Успенском соборе Кремля 18 мая 1656 г. в присутствии всех иерархов и гостей из Алеппо над Нероновым свершился церковный суд. Павел пишет, что выступивший на суде патриарх Макарий, назвав Неронова "вторым Арием, ибо как тот был протопопом в Александрии, так этот - в Москве", проклял его и отлучил от церкви, а также проклял и отлучил всех его последователей. Церковные служители вместе с певчими пропели Неронову "Анафему". (Позже Неронов принес покаяние, внешне примирился с Никоном, стал архимандритом в 1667 году, а в 1666 году вторично вызванный царем для суда над Никоном Макарий на церковном соборе низложил патриарха Никона).
      Никон мог и поступиться авторитетом Макария, как он это сделал в Крещение, совершив водоосвящение вопреки советам патриарха. Царь возмутился поведением Никона, выбранил его, сказав, что он "мужик, бл...нъ сынъ". "Я твой духовный отец, - урезонивал его Никон, - зачем же ты оскорбляешь меня?" - "Не ты мой отец, - кричал царь, - а святой патриарх антиохийский воистину мой отец, и я сейчас пошлю вернуть его с пути". Гонцы нагнали в Волхове недавно с почестями отправленного из Москвы Макария, и тот со свитой в 80 человек, с подарками, на 60-ти подводах вернулся, помирил правителей и продолжил путь домой.
      Любое ослушание жестоко наказывалось Никоном. Опоздавшего в храм привязывали тяжелой цепью к дверной створе, на которой он висел, не будучи в состоянии шевельнуться до конца службы; не явившихся к воскресной службе своих бояр царь Алексей Михайлович, настроенный Никоном, приказывал выбросить у всех на виду в Москву-реку и кричал им: "Вот вам награда за то, что вы предпочли спать со своими женами до позднего утра этого благословенного дня".
      В то же время Никон мог показать себя добрым и на редкость привлекательным. В своем доме он всегда был гостеприимен, шутлив, общителен; на званые обеды приглашал даже нищих, подходил к ним, "умывая их, отирая и лобызая их ноги". ( Гости и Павел испытывали при этом брезгливое чувство). Он не гнушался ходить по тюрьмам, раздавать милостыни заключенным, уплачивать их долги, освобождать. И слава о нем, как о защитнике обездоленных, шла по Руси. Недаром Степан Разин хотел сделать его своим знаменем и договаривался с ним о побеге его из Ферапонтова монастыря, где Никон сидел в заточении после суда.
      Сам царь не был волен в себе, ибо хотел верить, что бог, церковь и патриарх выше мирской власти. "Любовь царя и царицы к нему неописуема". Царь при Никоне, "понурив голову, сложив руки как бедняк или раб перед господином, покорно ему внимает" и следует всем его требованиям.
      В Вербное воскресенье Алексей Михайлович смиренно вел лошадь, запряженную в повозку, на которой гордо восседал в кресле патриарх Никон под украшенным леденцами, изюмом, яблоками вербным деревом. Никон благословлял всех крестом. Стрелецкие мальчики бросали под ноги патриаршей лошади свои дорогие бархатные кафтаны, поднимали их после проезда процессии, забегали вперед и вновь устилали ими дорогу. Перед Успенским собором Кремля Никон приказывал отсечь от древа две ветви и отсылал их царской семье как знак своей милости.
      "Знай, - пишет Павел, - что священники в этой стране пользуются большим почетом: правители боятся его и стоят перед ним, в то время как он сидит", - и, отметив ранее, что все они "тучны, толсты, с большим животом и жирным телом", рассказывает, как Алексей Михайлович, отказавшись от стародавней традиции сидеть при водосвятии под высоким куполом, теперь, "по своей необычайной набожности, не позволяет этого, а остается с открытою головой, говоря, что холод и снег - милость от Бога".
      По наблюдениям Павла Алеппского, власть церкви вторгалась ежечасно в жизнь каждого человека, предписывая ему поститься ежедневно до обеда, не есть скоромного в среду и пятницу, соблюдать все годовые посты и обязательно иметь личные постные дни. На время первой седьмицы великого поста запрещалась всякая торговля и опечатывались все питейные дома, для того чтобы никто не отвлекался от молений в храмах.
      Согрешивших ночью супругов не допускали в церковь до тех пор, пока священник не прочтет над ними молитву. В храме же им не дозволялось стоять рядом.
      Нарушителя трезвости царские ратники ("это мы видели сплошь и рядом") хватали на улице, обнажали, несмотря на собачий холод и мороз, скручивали ему руки за спиной, гнали по улице, выкрикивая совершенные им прегрешения, стегали плетью до крови, а потом сажали в тюрьму.
      "Если кто желает сократить свою жизнь на пятнадцать лет, - делает вывод Павел, - пусть едет в страну московитов и живет среди них, как подвижник, являя постоянное воздержание и пощение, занимаясь чтением (молитв) и вставая в полночь. Он должен упразднить шутки, смех и развязность и отказаться от употребления опиума (за курение табака предавали смерти, - Ю.П.). Что скажешь, брат мой, об этом законе?" "Коварные московиты подсматривали и наблюдали за нами и обо всем, что замечали у нас хорошего или дурного, доносили царю и патриарху (...). Бог да избавит и освободит нас от них". "Бог свидетель, что мы вели себя среди них, как святые, как умершие для мира, отказавшись от всех радостей, веселья и шуток, в совершеннейшей нравственности, хотя по нужде, а не добровольно".
      Уезжая из России, по-доброму расположенный к стране Павел, человек единой с ней веры, с глубоким почтением принятый царем и духовенством, все-таки не мог не заметить, как и все писатели, побывавшие в Московии (Павел не был знаком ни с одной из их книг), удушливую атмосферу несвободы, подозрительности и страха, в которой пребывали смирившиеся с ней русские люди. Павлу и Макарию все время казалось, что они как будто заключены в монастырь: "В течение этих двух лет в Московии замок висел на наших сердцах, а ум был до крайности стеснен и подавлен, - запишет Павел на обратном пути у Киева, - ибо в той стране никто не может чувствовать себя сколько-нибудь свободным или довольным, кроме разве коренных жителей, но всякий, подобно нам, хотя бы он сделался властителем всей страны, никогда не перестанет смущаться духом и стесняться сердцем. Напротив, страна казаков была для нас как бы наша собственная страна, а ее обитатели были нам добрыми приятелями и людьми вроде нас самих".
      Пример аскетической и подвижнической жизни подавали мирянам пастыри. Во время моровой язвы, когда в страхе каждый убегал куда глаза глядят (царь в это время был в Вязьме, царицу со всей семьей, повелением царя, Никон отвез в Троицу, а сам скрывался от чумы в степях и лесах), все священнослужители оставались в храмах и, ничуть не заботясь о себе, утешали людей словом, отпевали и хоронили умерших.
      "То было нечто ужасающее, - описывает Павел, с июля по рождество наблюдавший из своей кельи разгул этой эпидемии в Москве. - Стоит, бывало, человек и вдруг моментально падает мертвым; или: едет верхом или в повозке и валится навзничь бездыханным, тотчас вздувается как пузырь, чернеет и принимает неприятный вид". В одной только Москве умерло 480 000 жителей. (Чтобы заселить опустевшие после чумы русские города и селения, царь взял с поля боя 300 000 пленных. Детей продавали по полтиннику).
      В Варлаамовом Хутынском монастыре Павел проникся уважением к тамошним монахам за то, что они "носят на теле по сорока лет железные пояса из цепей; свои рубахи и платья они не меняют, пока те совершенно не истлеют на них". Правда, исходивший от них запах удовольствия Павлу не доставлял.
      Было неожиданным для Павла узнать, что "ни архиереи, ни вообще монахи отнюдь не пьют водки явно: на них наложен запрет от патриарха, и когда найдут кого пьяным, то бросают в тюрьму, бьют кнутом или выставляют на позор, ибо питье водки - поступок гнусный, может быть, хуже прелюбодеяния. Но торговцам, архиерейским служителям и родственникам назначается по две рюмки ежедневно".
      Свидетелем необъяснимого русского обычая стал Павел на трапезе в московской церкви Благовещенья. Там за столом никто не ел и не пил, а "все, от патриарха до монахов и священников, отсылали свои доли домой. У большинства были с собой кувшины и иные сосуды, и они наполняли их напитками, которые им подавали, ибо не выпивали своих кубков, а опоражнивали их в свои сосуды, вино на мед, а на это другие напитки, но все опьяняющие. Наконец встали, после того как мы успели поесть только хлеба". (Наверно, действовал винный запрет Никона и иезуитски проверялось его исполнение, - Ю.П.).
      Несладко жилось в Московии овдовевшим священникам. Их не допускали служить обедню до тех пор, пока они не примут монашества и не проведут несколько лет в монастыре, дабы у них "всякие мечты исчезли". На повторный брак они рассчитывать не могли. Павел Алеппский, будучи в Троице-Сергиевом монастыре, видел деревянную келью без дверей, в которой морили голодом по приказу Никона трех диаконов, овдовевших и женившихся вторично. Патриарх Макарий вступился за этих бедолаг и вымолил им прощение.
      Видавшие виды восточные гости не могли не подивиться обилию в Москве церквей и однажды поинтересовались у одного архидиакона, сколько же их на самом деле, на что им ответили, что их в Москве "более четырех тысяч, а престолов, на коих совершается ежедневная литургия, более десяти тысяч, ибо каждая церковь имеет по три и более алтаря".
      Если неправославным чужеземцам не разрешалось входить в русские храмы и присутствовать на богослужении, то патриарх Макарий вместе со свитой мог зайти в любую церковь и даже в алтарь. Павел в полную силу воспользовался этой возможностью.
      "Знай, - делится он с читателем своим восторгом, - что иконописцы в этом городе не имеют себе подобных на лице земли по своему искусству, тонкости кисти и навыку в мастерстве: они изготовляют образки, восхищающие сердце зрителя, где каждый святой или ангел бывает величиною с чечевичное зернышко (...). В церкви покойного главы здешних купцов мы видели маленькую икону из трех дощечек, т. е. с дверцами: фигуры ангелов на ней величиною с мух - работа изумительная. Жаль, что люди с такими руками смертны!"
      Любая икона, даже незавершенная, для русских священна, надругательство над нею обязательно должно вызывать божий гнев. Поэтому когда Никон надругался над новыми иконами, нарисованными на западный манер, и приказал выкалывать им глаза, сжигать их, зарывать в землю, запретив под страхом наказания писать их впредь, народ ждал возмездия, и оно пришло - на страну грянула моровая язва.
      О церковном пении Павел отозвался не столь восторженно, потому что культуры пения у русских он не увидел: "пение идет без обучения, как случится, все равно: они этим не стесняются. Лучший голос у них - грубый, густой, басистый, который не доставляет удовольствия слушателю. Как у нас он считается недостатком, так у них наш высокий напев считается неприличным".
      И вообще на Руси, как понял это Павел, петь, говорить и выказывать свои чувства на высоких тонах не принято - неудобно, стыдно. "Гордость им совершенно чужда, и гордецов они в высшей степени ненавидят". Поэтому, может быть, из-за скромности русские женщины "не громко рыдают над своими покойниками и плачут потихоньку; рыдание их вызывает слезы даже у жесткосердных, но их голоса не бывают слышны у соседей", не то что в Сирии, где родственники покойного "встревожат весь город своим воем и криками, издаваемыми самыми высокими голосами".
      Не хвастаются перед всеми своей сноровкой и русские мастеровые. Они "не работают в своих лавках на базаре на глазах людей (...), но работают у себя в доме". (Как сказал бы А.П. Чехов - "подальше от выставки", - Ю.П.). Этой их природной совестливостью ловко пользуются рыночные торговцы, скупающие за бесценок изделия мастеров и за счет их наживающиеся так лихо, что "считают свое состояние миллионами по причине громадности своих богатств". "Таков у них порядок".
      Павел называет торговлю у московитов деспотичной. На его взгляд, ею занимаются сытые неразговорчивые люди, которые совсем не тратятся на расходы, не платят податей и освобождены от прочих поборов. Они устанавливают на рынке единую цену на товар, держат продавцами невольников (крещеные турки, татары) или мальчиков, более расторопных и не так нагло надувающих покупателей, чем взрослые. Московиты хвастаются тем, что в хитрости они превосходят евреев.
      А обычные московиты живут бедно. Хоть царь и распределил в Москве бедняков "между вельможами по известному чину", но за пределами столицы их бедствовало множество. По дороге к Иверскому монастырю нищие "постоянно приходили просить милостыню у нас, к нашему великому мучению: мы сами прибыли сюда просить у них, а они просят у нас".
      С крестьян берут оброк деньгами, домашними животными, птицей. Они "все равно что рабы, ибо для своих господ засевают землю, вспахивают ее своими лошадьми", делают все, что вздумается господину. Если господин умрет, то крестьян продают другому, а если у хозяина нет преемников, то все его имущество переходит царю, "ибо царь наследник всех (...). Таково у них установление".
      Царь - владелец всех деревень, находящихся в семи верстах от Москвы (остальными владеют вельможи). Все владения оцениваются не по количеству земли и садов, а по мужским головам, а сколько вообще душ, "то неизвестно богу". Все винокуренные заводы в государстве принадлежат царю, получающему с каждого ведра водки при затрате на изготовление в 30 копеек 100 или даже 120 копеек.
      В еде русские более чем скромны: "Кроме рыбы, мяса и кваса, эти люди ничего не знают". Богатые никогда не едят рыбы, считая ее презренной пищей, годной лишь для бедняков, крестьян и ратников. Павел видел, с каким наслаждением возчики и простолюдины ели черный хлеб, "словно это была превосходная халва". В пост едят соленые огурцы и пьют фруктовые нехмельные напитки. "Московиты завтракают квасом ("он весьма вкусен, освежает нутро, питателен и оставляет в глотке приятный вкус") с раннего утра, кроша в него хлеб, как в вино, и напиваются им допьяна".
      Взгляд Павла Алеппского на русскую жизнь не подвержен однобокости, свойственной многим иностранцам, раз и навсегда определившим свою оценку нравов московитов. Его не заботит то, что он сказал ранее, он пишет по первому впечатлению.
      В Калуге он прельстился выращенными в северной стране дынями. Узнал, что в Сибири на привезенном из страны Хотен ревене настаивают водку, отчего она делается желтоватой и очень полезной. Ревень даже окрашивает бумагу как шафран. Записал попутно, что во вторник 12 июня патриарх и царица прислали им свежих огурцов - "вторые новые плоды после редиски". Бояре из кожи лезут, чтобы первым вырастить огурец и преподнести его царю: за это победителю "дается во владение деревня с крестьянами". Никто в России не смел съесть огурец раньше государя. А сеют их в великий четверг, "прикрывая их во время холода и открывая при солнце". А то вдруг напишет: "Знай, что время (созревания) моркови в этой стране есть август месяц", что ее продают с листьями, а вот редиску без зелени.
      "В этой стране, от мирян до монахов, едят только раз в день". Ложатся спать до заката, чтобы встать ночью и идти молиться, "выходят от церковных служб всегда не ранее, как около восьмого часа".
      Странными показались Павлу русские рубленые деревянные дома с высокими горбообразными крышами, "что необходимо вследствие обилия снега, дабы он не лежал на крышах".
      Этот снег и трескучие морозы, когда все: и река, и земля, и рыба, и масло, и мед - замерзает и становится каменным, лишили южного жителя дара речи, и он воскликнул: "Сила и лютость холодов неописуема". Но, оказывается, в русском холоде есть и преимущество: зимние дороги, когда они как бы "вымощены плитами изо льда и глубокого снега", когда одна лошадь по скользкому, "как мыло", зимнему пути может везти тяжелейший груз ( в Алеппо их нужно 20), - это одно удовольствие по сравнению с другими временами года.
      В июле и августе, например, проезжая в глухом лесу по границе между землями татар и ляхов, Павел еле выжил, так как "все дороги были покрыты водой: на них образовались ручьи, реки и непролазная грязь. Поперек узкой дороги падали деревья, которые были столь велики, что никто не был в силах их разрубить или отнять прочь; когда подъезжали подводы, то колеса их поднимались на эти деревья и потом падали с такой силой, что у нас в животе разрывались внутренности". И эти мытарства в стране столь великой, что нужно потратить четыре года, чтобы проехать ее вдоль и поперек.
      В Белеве "весь путь состоял из подъемов и спусков, был покрыт древесными корнями, водой и глубокой грязью и так узок, что не вмещал патриаршей кареты". Вдобавок путники несколько ночей не спали "по причине обильных дождей, комаров, клопов и мошек!" Дорогу в Новгород Павел назвал дорогой в самый ад: "никаким языком не опишешь ее тягостей, затруднений и тесноты". (К слову сказать, Павел узнал, что Новгород основан сыном Ноя Иафетом, а христианство новгородцы приняли от апостола Андрея, которого на заре христианства морили голодом в бане за веру в Христа. От жары он кричал на своем языке "я вспотел", и этим его возгласом, по звуку сходным со словом "Россия", названа наша страна, - Ю.П.).
      Когда в Москве половодье, люди плавают на лодках по улицам, а мосты свободно поднимаются и опускаются вместе с уровнем воды. В октябре в Москве так развезло, что Павел со своими спутниками не мог ходить на рынок, "потому что грязь и слякоть были глубиною в рост человека". Товары нельзя было подвезти, цены враз подскочили. Расхлябанные дороги преградили царю путь из Смоленска в Москву.
      Еще одна российская беда - пожары, особенно летом, когда от солнечного жара деревянные дома воспламеняются как спички. Жители приспособились хранить свои сундуки с добром в каменных церквях. Власти города на лето запрещают топить печи во все дни, кроме четверга, чтобы испечь хлеб, в остальные дни еду готовят на улице. У кого заметят дым из трубы, того "тащат, бьют, заключают в тюрьму и берут с него большой штраф".
      "Жизнь их очень мрачна", - сокрушается Павел и в то же время возносит хвалу создателю за то, что он "послал этой стране в изобилии три вещи": леса, множество воды с рыбой и зерновые хлеба... Посевы огромны, два-три часа едешь, а полю и конца не видно. Пшеница, рожь, ячмень, овес, горох, просо, гречка ("красная трава с многочисленными веточками и с белыми цветками"), капуста, репа, конопля и безбрежные поля льна. В конце лета в России подобие весны: "поля спелой желтой ржи, поле зеленой пшеницы, еще большее поле белых цветов, поле синих цветов, поле желтых и иные - услада для взоров!"
      Он рассказал, как любят в России черный хлеб, как из крупно молотой ржи с добавлением хмеля варят водку, как пашут, сеют, убирают, складируют и молотят зерно с помощью лошадей, какими безопасными орудиями труда (серпы, грабли) пользуются, как из коры благовонной по запаху липы "делают покрышки для экипажей и домов, в защиту себя от дождя и снега, как делают из дерева дуги, сундуки, коробки, меры, колеса, стремена и оглобли, а из тонких древесных волокон плетут канаты, веревки, сети, путы для лошадей и лапти.
      А люди! Все здоровые, уродов, больных и прокаженных нет. За все время пребывания в России наши гости не болели, ничем не заразились, а жесткие их арабские волосы стали как шелк.
      "Знай, - заверяет Павел, - что женщины в стране московитов красивы лицом и очень миловидны; их дети походят на детей франков, но более румяны. Головной убор женщин - маленькая грузинская шапочка с отвороченными краями, подбитая ватой; таков убор крестьянок. В больших селениях и городах сверх этой шапочки надевают колпак с чудесным черным мехом, под которым скрываются все волосы, так что шея женщины остается на виду, не скрытою. Девицы в стране московитов носят на голове род очень высокой шапки с меховым отворотом. Что касается убора жен богатых людей, то они носят колпаки, расшитые золотом, украшенные драгоценностями, или же из материи с прекрасным черным мехом (лисьим) или иным, с длинным черным волосом, быть может, в пяден (пядь, - Ю.П.) длиною.
      Одежда мужчин - аба (вроде плаща) черного или пыльного цвета, или чуха (кафтан), но скроенная по мерке человека, ни больше, ни меньше, и непременно с пуговицами и тонкими петлицами, застегнутыми сверху донизу, которые делаются и у разрезов на полах. Волосы на голове они бреют только раз в год. Их волосы тонки и хорошо расчесаны по всей длине (...). Московиты все, простые и знатные, бороды не бреют, но, как бы она ни росла, оставляют ее расти. Даже торговцы, к ним приезжающие, не смеют брить ни головы, ни бород, по своему обычаю, потому что (русские) находят это в высшей степени отвратительным".
      Русские мужики, по оценке Павла, изобретательны и ловки. Чтобы подковать лошадь, они "делают проход из бревен в клетку на одну лошадь. Ее заводят, запирают, и кузнец без риска для себя подковывает".
      Когда плыли по Оке, то в Кашире он приметил почти что водопровод. Вода по желобам внутри бревен, спускающихся с горы, течет в город, а на пути ее течения еще стоят и мельницы.
      Мощь и великолепие Кремля, торжественные встречи и проводы царя, блеск и дороговизна подарков, которыми обменивался Алексей Михайлович с послами, не помешали Павлу заметить оригинальный способ подачи воды в царские покои. Если раньше воду доставали посредством черпальных колес, то теперь, по предложению заезжего немца, соорудили на берегу огромную башню, куда посредством приспособлений поднимают воду днем и ночью и откуда она самотеком идет в кремлевские дома. Выкопали также 4 - 5 колодцев, над ними сделали купола, провели трубы и желоба, по которым вода с помощью железного колеса одной рукой поднимается наверх и течет в изобилии, "когда это нужно".
      К фонарям перед надвратными иконами Кремля не добираются при помощи лестниц, а их "опускают и поднимают на веревке по блоку". Стрельцы зажигают свечи и охраняют ворота Белого города, построенного царем Василием, отцом Ивана Грозного, и окруженного земляным валом на 30 верст дедом нынешнего царя Филаретом.
      Восхищен был Павел и отлитым при царе Алексее Михайловиче огромным колоколом, с точным изображением Никона и царя с царицей, в 12 000 пудов весом и ценою в 50 000 рублей. Двухсотпятидесятипудовый язык его раскачивали 100 человек, по 50 с каждой стороны.
      Особо любознательные зеваки подозрительны для охраны Кремля в 600 человек. "Одного из таких (...) схватили, представили визирю, раздели догола и обвели по городу со связанными руками, причем за ним шел палач с кнутом из бычьих жил, непрестанно крича, что это шпион и что таково ему возмездие, и бил его до полусмерти. Мы видели его спину и плечи - зрелище, от которого сердце сжимается, ибо тело было изорвано и отваливалось клочьями, а кровь текла рекой. Под конец он лишился жизни, ибо после этого истязания его бросили голого в тюрьму, где он замерз и умер".
      О жестокости наказаний в Московии Алеппский напоминает читателям часто. Одного воеводу за взятки и вымогательство подвергли пыткам и казнили "в назидание другим". Другого боярина, за взятку освободившего людей от воинской повинности, сам царь зарубил собственноручно саблей прямо в боярской думе. Доходило и просто до самодурства: царь взял и приказал подданным переправиться через реку не по мосту, а вброд.
      "Мы заметили, что они казнят смертью без пощады и помилования за четыре преступления: за измену, за убийство, святотатство и лишение девицы невинности без ее согласия. Мы видели, что некоторым срубали головы секирой на плахе. Это были убийцы своих господ. Видели, что одного сожгли в доме, который сделали для него на площади ... он умышленно поджег дом своего господина".
      Ни один хулитель царя не спасется от казни. Ювелиру за подделку зальют в рот расплавленное изделие, воров изобьют и посадят в тюрьмы, дезертиров повесят... "Никакое заступничество, никакой подкуп не принимаются (...), ибо до такой строгости, какая у них существует, не достигал (не доходил) никто из царей".
      Мирская власть на поверку оказывалась важнее и действеннее власти духовной. "Архиереи и настоятели монастырей, - как понял позже Алеппский, - пользуются только титулом, а что касается богатств, то все они находятся в распоряжении царя". На содержание многотысячного войска и ведение войны, которая длится уже два года (о постоянных военных действиях царя Павел упоминает часто), израсходованы миллионы, хотя "еще не открывали ни одного из (государственных) казнохранилищ, но все получают от архиереев, монастырей и других".
      Громадные богатства, "более ста тысяч динаров", поднес царю один только Троице-Сергиев монастырь. Келарь монастыря рассказал Павлу, "что они отправили с царем 10 000 ратников и послали ему в Смоленск припасов" (пшеницы, сухарей, муки, ржи, ячменя, овса для лошадей, масла и пр.) на сумму, равную 200 000 динаров.
      Троице-Сергиев монастырь, как оценил его патриарх Никон в разговоре с Макарием, считается первым из трех самых богатых монастырей и великих царских крепостей (вторым он назвал Кирилло-Белозерский, третьим - Соловецкий), "он больше и богаче остальных". "Говорят, - сообщает Павел, - Троицкий монастырь имеет в этом городе (в Москве, - Ю.П.) 21 подворье", а его доход равен трети царского. Пользуясь своим неограниченным правом, Никон отобрал у монастыря половину этого дохода и взял заодно большую часть царских сокровищ, хранящихся в нем, "монахам же осталось немного".
      Никон в своем реформаторском рвении "дошел до того, что отставил от должности келаря монастыря св. Троицы и заточил его в один монастырь, хотя тот, по своему значению, был третьим правителем, ибо в этой стране считают трех правителей: царя, патриарха и келаря св. Троицы".
      Вероятно, это Симон Азарьин, известный писатель, автор "Жития Сергия Радонежского", келарь монастыря с 1646 по 1653 год. О столь скоропалительном решении Никона Алеппский узнал следующее:
      "До сведения патриарха дошло, что келарь брал взятки с богатых ратников монастыря, чтобы им не идти в поход, и посылал вместо них бедных, у которых не было средств (содержать себя), ибо монастырю св.Троицы цари дали в пользование четыре полка ратников, каждый в 600 человек, дабы они по очереди держали стражу в нем и охраняли его интересы. (Говоря по правде, и сам царь не желавшим воевать предлагал откупиться суммой от 20 до 40 рублей с человека и найти себе замену. Об этом Павел рассказал в одной из глав своей книги, - Ю.П.).
      Патриарх поставил на его место келарем архидиакона Арсения (Суханов занимал этот пост в 1655-1660 и в 1664-1668 гг. - Ю.П.), который приезжал в нашу страну с иерусалимским патриархом и из Алеппо поехал в Грузию". Прибыв в Россию, он, по решению собора, снова поехал на Святую гору с просьбой от российских властей дать Суханову "древних греческих книг" и с поручением "приобрести из них все редкостные и замечательные". Суханов приобрел около 500 книг и захватил еще с собой, "по поручению патриарха, множество кипарисных досок для икон, ибо кипарис очень ценится в этой стране".
      С Арсением Сухановым Павел вместе с патриархом Макарием и его свитой встретится в Троице-Сергиевом монастыре, когда приедет туда, испросив на то дозволения у царя и патриарха, на храмовый праздник монастыря Пятидесятницу. "Если бы царь был в Москве, то поехал бы туда на праздник с царицей, патриархом, со всеми боярами и людьми со всего округа московского, ибо там бывает великое торжество: посещение этого святого монастыря заступает у них место паломничества в Иерусалим ко храму Воскресения и ко всем (тамошним) святыням".
      Монастырь известили, патриарх Никон предоставил Макарию свою карету, из царских конюшен вывели 6 лошадей, и, сопровождаемая важным сотником, переводчиками, двенадцатью всадниками при лошадях и десятью вооруженными стрельцами впереди, рано утром в пятницу 8-го июня 1655 года свита выехала из Москвы.
      Проехав 50 верст по цепи непрерывно стоящих справа и слева вдоль дороги деревень и сел, путники прибыли в село Воздвиженское, "принадлежащее царю, с обширным дворцом, садом и большим озером и с деревянной церковью, во имя св. Алексея, человека Божия. Тут мы ночевали, послав уведомление в монастырь. Большинство сел на этой дороге принадлежит царю; в каждом селе и деревне есть обширный деревянный дворец. Причиной (построения их) было то уважение, каким пользуется этот монастырь: говорят, что в Бозе почивший отец царя вместе с его матерью много раз ходил туда пешком из столицы; царь шел с боярами, а царица с их женами; такой же обычай и у этого царя и царицы. Поэтому-то с давнего времени построили по дороге эти многочисленные дворцы, чтобы проходить понемногу и отдыхать".
      Шаг за шагом Павел описывает это паломничество, и поскольку записи Алеппского являются, пожалуй, единственным доподлинным исчерпывающим документом жизни Троицкого монастыря середины XVII века, мы приводим их полностью, не исправляя неточностей, убрав лишь повторы и некоторые перечисления.
      "Встав в субботу рано утром, мы проехали около восьми верст и, приближаясь к монастырю, увидели его куполы. Между тем от архимандрита, келаря, казначея и прочей братии были высланы люди (...). После них встретили нас уполномоченные от архимандрита, келаря и казначея в экипажах, в сопровождении множества ратников. Сойдя с экипажей, они поклонились нашему владыке до земли, спросили о его здоровье и благоденствии и поздравили с приездом от имени пославших; при этом поднесли ему большой черный хлеб, большую соленую рыбу и бочонок меда, т. е. хлеб-соль, по их обычаю. Затем простились с ним и уехали. Мы же, проехав, что оставалось до 10 верст, прибыли в большой посад, принадлежащий монастырю, по имени Климински (Клементьевский), и в его церкви отстояли обедню, ибо нас дожидались. Нам отвели помещение - но какое ужасное! мы чуть не сгорели от жара огня, разведенного в печах в июне месяце, из уважения к нам. Удивляться надо любви этого народа к огню зимой и летом! Вся цель хозяев этого дома была оказать нам почтение - но какое это плохое почтение! (...).
      Спустя немного времени опять явились те, которые встречали нас на дороге, и принесли с собой роскошную царскую трапезу из 50-60 блюд разнообразных, превосходных яств. Их несли монастырские служители, стрельцы. Вошел казначей, поклонился и остался внутри (дома), а его уполномоченные стояли вне вместе с писцом, который держал в руках список и читал (названия подаваемых блюд, - Ю.П.), после чего начал подносить напитки в больших оловянных кувшинах: разные сорта меда и пр. Потом поднес в медном ящике маленькие оловянные кружки и кувшины, доверху покрытые льдом. В каждом сосуде был напиток особого сорта. Мы не могли отведать их по той причине, что они были очень холодны. Вкусом с ними не сравнится критское вино, а сладостью они превосходят царские прохладительные напитки и иные. Таковы оказались, когда мы их испробовали, отменная приятность и вкус этих превосходных напитков, которые изготовляются из вишни, яблок и многих других (плодов), коих имен мы не знаем. Поднеся эти вещи нашему владыке патриарху, казначей начал подносить то же в меньшем количестве (нашему) архимандриту на его имя и потом мне, архидиакону, отдельно. Затем он поднес мед, квас и пиво для слуг, простился с нами и уехал. Мы же оставались тут до вечера, ибо существует обычай, что, в случае посещения этого монастыря чужестранным патриархом, он не выезжает из города до Пятницы, чтобы приехать (в монастырь), как это и с нами было, в субботу, незадолго до заката солнца. Его приглашают и после малого повечерия, угощают ужином. В начале ночи ударяют в колокола и служат всенощную до утра. Будят его: если он пожелает, то служит обедню, а если нет, то только присутствует за ней. Затем приглашают его к трапезе, а после нее подносят подарки. Перед вечером прощаются с ним и отправляют в дорогу. Ему позволяют оставаться в монастыре только одну ночь: таков у них обычай (...).
      После 13-го часа дня ударили в большой колокол монастыря - мы услышали его - в знак прибытия к ним Антиохийского патриарха. Прислали приглашение, и владыка поехал в карете; мы шли пешком кругом нее, а стрельцы впереди. Так дошли до монастыря.
      Он стоит на ровном месте и не виден издали. Построен он наподобие крепости Дамаска и по величине равняется, быть может, с городской стеной Эмессы. Окружен огромной, высокой стеной новой постройки, белой как голубь. Кругом него сады, идущие непрерывно один за другим, большой город, женский монастырь, несколько (других) монастырей и церквей, пруды и мельницы.
      Он совершен во всех отношениях, кроме двух вещей: первое, что близ него нет реки; второе, что он расположен в долине и не виден издали. Он имеет двое ворот с восточной стороны, больших и великолепных; над одними стоит огромный киот - это святые ворота, кои постоянно заперты и отворяются только, когда приедет патриарх или царь, для его входа. Вторые ворота назначены для народа и животных. Монастырь имеет еще потаенную дверь с западной стороны.
      Когда мы подъехали к нему при звоне во все колокола, наш владыка патриарх, по обыкновению, вышел из кареты и пошел, из почтения, пешком, по мосту огромного рва; помолившись у первых ворот перед киотом, вступил во вторые ворота, где встретил его архимандрит монастыря с иереями и диаконами в великолепных облачениях, унизанных жемчугом. Он был в митре.

Цитадель города Алеппо.Современная фотография.


      Когда наш владыка помолился также на иконы, стоящие над этими воротами, к нему подошел архимандрит и, сняв митру, поклонился ему, а наш учитель благословил его крестом, который дьякон нес подле него в серебряном ковчеге, сначала сам помолившись и приложившись к нему, и осенил им всех. Также подходили к нему под благословение келарь, казначей и прочие служащие иереи и дьяконы. Затем келарь и казначей взяли владыку под руки, а другие пошли впереди него попарно, причем дьяконы кадили ему, пока, миновав великую церковь (Успенский собор, - Ю.П.), не привел нас в церковь Троицы, которую выстроил св. Сергий, первоначальный устроитель монастыря.
      После того как наш владыка помолился и приложился ко всем иконам и к раке с телом святого, келарь привел его и поставил у западных дверей, где всегда становится патриарх (...). Начали малое повечерие. По совершении отпуста, повели нас в маленькую церковь подле Троицкой, во имя св. Никона, ученика св. Сергия, где почивает его тело в раке. Мы приложились к нему и вышли.
      Нас поместили в каменных кельях, где останавливается царица. Подали трапезу (...). Откушав, мы встали ко сну, чтобы немного отдохнуть; но спать не пришлось, потому что комаров, блох и мух были мириады, больше чем пыли (на земле). В эти три месяца, май, июнь и июль, бывает их пора в здешних странах и они никому не дают покоя ни днем, ни ночью - Бог да не благословит их плодовитостью! От их множества на дороге мы не могли подышать воздухом. Днем мы закрывали свои лица руками, а ночью покрывали голову и глаза, чтобы спастись от их укусов. Их было такое множество, что покрывала не защищали от них, и они к нам проникали - Бог да не даст им множиться за то, что они нас мучили и терзали!
      Пока мы таким образом тщетно старались заснуть, начали ударять ко всенощному бдению во втором часу ночи ( и мы встали, говоря: "слава Богу, избавившему нас от зла и муки!").
      Когда мы вошли в церковь, начали великую вечерню. Вечерний псалом пели попеременно на обоих клиросах с сильным растягиванием (...). Совершили литию, прочли молитву над пятью хлебами и вином и, докончив вечерню, дали отпуст (...).
      Зазвонили во все колокола и начали утреню. Пение и чтение по чину всенощного бдения не прекращалось до восхода солнца. (Мы сочли и нашли, что простояли на ногах целых шесть часов - и все это было сделано ради оказания нам почета. Но что за радость нам теперь в таком почете, если мы целый день и ночь не вкусили сладости сна!). Мы вышли из церкви как пьяные, чувствуя головокружение от бессонницы и усталости, и пошли немного отдохнуть до третьего часа дня, когда опять ударили в колокола к обедне.
      Мы вошли в вышеупомянутую церковь. Нам дали надеть стихари и орари, все покрытые золотом, драгоценными каменьями и обильным жемчугом; таковы же были и фелони. Затем мы облачили нашего владыку патриарха и совершили сначала царский молебен, а потом водосвятие. Архимандрит монастыря (Адриан, - Ю.П.) также облачился. Это муж святой, добродетельный, ревностный к вере, неустанно совершающий службы; несмотря на то, что он старец 77 лет от роду, он читает без очков. Мы начали обедню, и наш учитель посвятил диакона. (Автор перечисляет богатство церковной утвари: чистое, беспримесное золото с драгоценными каменьями, кадильница из чистого золота весом 14 фунтов с каменьями, неподъемное, искусно отделанное Евангелие в золоте и каменьях, - Ю.П.).
      Когда мы вышли с великим выходом, множество священников шли с тремя плащаницами: одна - с изображением снятия Господа со креста, с узорами и письменами кругом - вся из крупного жемчуга, которого так много, что, кажется, будто это рассыпанный горох; вторая плащаница вышитая: от превосходного цвета одежд и лиц кажется, будто это нарисовано красками; такая же и третья. Докончив обедню, мы пошли осматривать церковь.
      Церковь св. Троицы невелика, четырехугольной формы, с большим куполом над хоросом и так прекрасна, что не хочется уйти из нее. Она имеет три двери: одну с запада, а две другие ведут в хорос с юга и с севера; так, обыкновенно, бывает во всех здешних церквях. Царские врата красотой и блеском поражают ум: они серебряно-вызолоченные, фигурные, как будто (вылеплены) из теста. На них изображено вверху Благовещение, а внизу четыре евангелиста - все из позолоченного серебра, лучше нарисованных кистью; от них видны только лики. Арка (царских) дверей с ее колоннами в том же роде. Что касается икон при дверях алтаря, то большая часть их обложена чистым золотом с каменьями, не имеющими себе цены. На иконах привески из золота и драгоценных каменьев и большие солнца с образками, вырезанными на зеленом изумруде и красном и голубом яхонте - вещь, поражающая ум и приводящая в изумление зрителя; ничего подобного мы не видали даже в царской церкви Благовещения. Каждая икона имеет соразмерную с своей величиной пелену, спускающуюся до земли; на ней вышито то же изображение, что на иконе, унизано жемчугом и драгоценными каменьями. Что касается иконы Троицы, стоящей по правую сторону алтаря, то драгоценности на венцах ангелов не имеют себе цены: на среднем венце круглый изумруд, величиною с пиастр-реаль (полтинник); на изумруде вырезано изображение Троицы, т. е. три ангела, Авраам, Сарра и трапеза; он не имеет себе цены и привлекает взоры всех красотою и тонкостью работы. Мы больше всего дивились на пелены икон; нам казалось, что сверху до низу все икона, что изображение на доске и шитье на материи - одно и то же. Красота венца увеличивается множеством образков в виде маленьких золотых солнц среди драгоценных каменьев и жемчуга.

Вид Троицкого собора.
Литография Троице-Сергиевой Лавры 1860-е гг.


      В этой церкви есть четыре ковчега с изящными, маленькими, серебряно-вызолоченными иконами на весь год; ковчеги стоят на четырех столиках и перед ними четыре больших серебряных подсвечника. В церкви большие, чудесные люстры из серебра и меди. Гроб св. Сергия находится с правой стороны алтаря в серебряно-вызолоченном ковчеге с такой же крышкой, а большая решетка - из чистого серебра; на крышке точное изображение святого, шитое золотом, с жемчугом и драгоценными каменьями. Пол этой церкви - из дикого камня; плиты такие большие, каких нет у нас в Алеппо. Камень походит на кремень: говорят, что его выписал из Новгорода в Бозе почивший царь Иван.
      Три двери церкви - из чистого железа. За западными дверями нерфекс от юга к северу, прекрасно расположенный, с двумя дверьми; в нем большие иконы, поражающие ум искусством исполнения: вид Иерусалима со всеми находящимися внутри и вне его церквями, монастырями и святыми местами, изображение всей горы Божией Синая и всей горы Афонской. В передней стене есть потаенная дверь; нас провели чрез нее туда, где находится ризница с драгоценной утварью монастыря. Здесь мы видели священнические облачения и утварь из золота и серебра с драгоценными каменьями - вещи, поражающие ум изумлением и удивляющие умного больше чем глупца ( и как может быть иначе, когда царские дары с древних времен доселе все увеличиваются?), ризы, пелены, кадильницы, чаши и дискосы из золота и пр., а также покровы на гробницы царей и цариц, погребенных в этом монастыре; большая часть покровов с письменами из крупного жемчуга, с узорам и с золотыми звездами, размещенными в виде больших крестов. Этих покровов множество, ибо их меняют на гробницах каждое воскресенье, и на каждый большой праздник есть особый покров, как обычно для царских гробниц.
      Затем мы приложились к посоху св. Сергия, который основал этот монастырь, к его ножу и ложке, коими он ел, к его фелони из льняной ткани цвета алойного дерева: она сохранилась с того времени доселе силою милосердного Бога.
      Нам рассказывали об этом святом, что его отец и мать были родом из Новгорода, где отец служил воеводой. Мать его, будучи бездетной, усердно молилась Богу, и Он даровал ей этот благословенный плод. Она зачала его по божественному откровению. Во время своей беременности, когда она неустанно молилась и посещала службы, поведала своим соседям, что при Великом выходе младенец взыграл во чреве ее и поклонился несколько раз. Тогда поняли, что от него явятся чудные дела. Когда он родился и вырос, то убежал от родителей в монастырь и сделался монахом, так как они не позволяли ему принять монашество; этим они сильно опечалились. Чрез несколько времени оба они умерли. Узнав об этом, он пришел и роздал все, ими оставленное, бедным, отпустил на волю многочисленных рабов и рабынь и, удалившись, поселился в пустынном месте, в одиночестве. Много претерпел он огорчений и искушений от дьяволов, пока, по внушению Духа Святого, не пришел сюда. Место этого монастыря было пустыней. Святой построил здесь себе келью и поселился в ней. По причине множества его чудес, к нему собралось много учеников, и при поддержке князей того времени он основал этот монастырь и скончался.
      В его время жил св. Кирилл, известный под именем Белозерского, в подворье которого мы обитаем (в Москве, - Ю.П.). Он также творил чудеса, ходил в Иерусалим и на Афон и, по возвращении, основал свой монастырь, существующий и поныне; он отстоит от этого монастыря около 500 верст.
      В его же время явились святые, Савватий и Зосима, которые основали знаменитый Соловецкий монастырь на океане (...).
      Также в его время явился св. Варлаам, который основал монастырь, известный под именем Хутынского, за городом Новгородом. Многие другие святые, кроме него, явились в то время, когда воссиял и разлился у них свет христианской веры. Творец явил им светильников веры для укрепления в ней новообращенных, как в нашей стране он воздвиг Симеона Столпника и его сподвижников. Со времени Сергия прошло более 400 лет.
      В этом монастыре находится много сокровищ от времени прежних князей и следовавших за ними царей до сей поры, так как они перед своей кончиной отдавали все свои сокровища вкладом в этот монастырь, по любви к нему. Посему этот монастырь не имеет себе подобного не только в стране московской, но и во всем мире.
      Московский царь берет себе в доход со всех областей два динара (из трех), а этот монастырь один динар, поэтому в каждом городе есть таможенный сборщик от царя и другой от монастыря св. Троицы; царский сборщик берет с десяти динаров (рублей) 20 копеек, а монастырский сборщик десять, и оба выдают расписки. Но в конце концов все сокровища и доходы монастыря находятся в руках царя, ибо, как нам говорили монахи, они издержали в этом году более ста тысяч динаров на разные расходы и на припасы для царя, доставленные в Смоленск, о чем мы раньше сообщали (...).
      По выходе из ризницы, нас повели в церковь св. Никона, ученика св. Сергия, где покоятся его мощи в серебряной раке. Церковь маленькая, с одним алтарем. Потом повели нас в великую церковь монастыря, называемую собором; она находится посередине монастыря, на возвышенном месте. Она выше, больше и длиннее собора столицы, но совершенно в том же роде, ибо обе церкви построены при царе Иване. (Алеппский не разъяснил, о каком царе Иване идет речь: при Иване III Васильевиче в 1475 – 1479 годах. построен московский Успенский собор; Успенский собор в Троице-Сергиевом монастыре воздвигнут повелением Ивана IV Васильевича в период с 1559 по 1585 годы, - Ю.П.) По обыкновению, она имеет три двери и пять алтарей, как Успенский собор. Главный алтарь во имя Успения Владычицы; два правые - во имя св. Варвары и мученика Феодора Тирона; остальные два - один для жертвенника, другой - во имя св. Николая. В нарфексе этой церкви, за западными дверями, находятся могилы многих царей и цариц. Церковь имеет пять величественных куполов, которые по своей высоте только одни и видны извне монастыря.
      Близ собора находится изящная церковь во имя св. Духа, где царь празднует второй день Пятидесятницы; подле нее святой колодезь, который вывел своими молитвами св. Сергий. В течение последних двух лет он скрывался, но вновь обнаружился по божественной силе. Этот колодезь не глубок, в локоть глубиною, вода его исцеляет больных, она вкусна и приятна. Колодезь устроен в виде кельи, и при нем есть служители, которые постоянно теплят тут свечи; богомольцы делают ему приношения. Мы пили эту воду, она слаще меда - ясное доказательство, что это подлинно святая вода.
      В этом монастыре семь церквей; из них мы перечислили четыре; остальные три - в честь их новых святых.
      Затем повели нас в трапезную, которую отворяют только в присутствии царя, чем оказали нашему владыке патриарху большой почет, согласно приказанию царя и патриарха Никона, ибо они ничего не делают без спроса и приказа: им было велено оказать нашему владыке больший почет, чем иерусалимскому патриарху, что и было исполнено, ибо иерусалимского водили в малую трапезу отцов, а нашего владыку патриарха в большую царскую. Мы не знали этого, но так нам сказали драгоманы.
      Эта трапеза как бы висячая, выстроена из камня и кирпича с затейливыми украшениями; посредине ее один столб, вокруг которого расставлены на полках в виде лесенки всевозможные серебряно-вызолоченные кубки, как обыкновенно бывает в их столовых при посещении их царем или патриархом. Нашего владыку патриарха посадили на переднем месте, после того как он помолился и приложился к иконам красивой церкви, здесь находящейся. Мы сели ниже, а все отцы монастыря сели за отдельным столом по другую сторону. Чтец начал читать из жития св. Сергия. Стали подавать блюда с разными превосходными, царскими кушаньями, то и дело снимая поданные и поднося новые, один за другим, до конца трапезы. Также подавали разного рода и цвета царские напитки, при каждом обнесении особого сорта и в других кубках. Все сосуды (с напитками) были охлаждены.
      Встав из-за стола, воздвигли, по обычаю, Панагию, после чего начали подносить подарки, т. е. милостыню от монастыря, которая дается тем, кто к ним приезжает (с особой целью), по принятому с древних времен обычаю, а в настоящем случае также по приказанию царя и патриарха. Сначала поднесли нашему владыке патриарху ценную икону Господа в серебряно-вызолоченном окладе, с венцом из каменьев и жемчуга и с пеленой, расшитой золотом и низанной жемчугом; затем икону Троицы, т. е. изображение св. Сергия и его ученика Никона, когда им явилась св. Богоматерь с апостолом Петром и евангелистом Иоанном и дала им наставления о всех монастырских порядках; а над ними изображение Троицы, т. е. трех ангелов; эта икона также в серебряно-вызолоченном окладе. Потом поднесли серебряно-вызолоченную чашу с 50 динарами, сорок соболей, ценою в сорок динаров, четыре куска атласа и фиолетовой камки, две черные рясы, разнообразные блюда и кубки из чудесного дерева, резные и позолоченные, с именем монастыря, на них написанном; это - благословение от монастыря и подобие сосудов святого, из коих он ел и пил; затем нож и ложку, подобные тем, которые употреблял святой и к коим мы прикладывались, а также деревянный посох, окрашенный в черный цвет, с шариками, золоченными сусальным золотом, - подобие посоха святого, к которому мы прикладывались. Затем стали подносить нам.(...).
      Мы перечислили это по порядку, не прибавляя и не убавляя. Все это записывается у них в книгах с древних времен, по точно установленным правилам: они не имеют права прибавить или убавить, не спросясь царя, ибо потом потребуют от них точного отчета (...), ибо, будет ли то даяние царя или монастыря св. Троицы, все это доля казны и собственности царя.
      Наш приятель, келарь Арсений (Суханов), о котором мы говорили, что он приезжал в нашу страну, выказал к нам большое радушие и дружбу: он повел нас показать нам весь монастырь и все, что в нем есть.
      Сначала повел нас в келью св. Сергия, в коей он обитал. Она деревянная и сохранилась силою Божией доселе; от нее отрезают кусочки дерева, кои пользуют от боли коренных и (других) зубов. Потом повели нас к удивительной монастырской цистерне: это очень глубокий колодец; при нем большое, широкое колесо, края которого обиты досками, наподобие собачьих колес франков, употребляемых при жарении мяса; двое мужчин, войдя в него, переступают по его поперечным доскам, подобно тому, как поднимается собака (в своем колесе), и оно быстро с ними вертится. На колесе (намотаны) весьма толстые веревки, которыми вытягивается с одной стороны очень большая бочка, по наполнении ее водой, заменяющая ведро. Другие двое людей опоражнивают ее в желоб, идущий к кухне, где варят мед, пиво и иные напитки.
      Так как вне монастыря нет проточной воды для рыбы, то внутри его выкопали три большие пруда, наполняемые дождевой водой. В них водится много рыбы, которую ловят не только летом, но и зимой; когда пруды замерзают, разбивают на них лед и вылавливают много рыбы - заметь, что может создать могущество царей!
      Внутри монастыря много садов, ибо, как мы сказали, окружность его равна городу Эмессе. В нем есть дворцы для царя и царицы, в коих они останавливаются, когда приезжают в него на богомолье. Кельи в нем бессчетны, потому что в нем свыше 500-600 монахов.
      Затем келарь показал нам помещения монастырских арсеналов, где хранятся пушки без счета, ружья большие и малые без числа, оружие во множестве: луки, стрелы, мечи, пистолеты, копья, кольчуги и железные брони, каких ни одной не найдешь в турецкой земле: нам говорили, что в стране франков существует строгое запрещение, под страхом проклятия, вывозить оружие и латы, подобные этим, в страну турок. Как сказал нам келарь, в этом монастыре оружия и снарядов хватит более чем на 30 000 человек. Есть порох в бесчисленных бочках, есть также ядра и голыши для железных пушек, цепи и пр.
      Потом келарь повел нас вверх на огромную стену монастыря и обошел ее с нами кругом: стена громадна и поражает удивлением. Ее выстроил тот келарь, которого сослал патриарх Никон. По своей высоте, множеству отверстий и помещений она превосходит окружные стены всего города Москвы. Стена эта в четыре яруса: нижний, в уровень с землею, состоит из комнаток, наполненных пушками, верхние ярусы назначены для помещения войска и для сражения. Толщина стен, соответствующая ширине свода, составляет около десяти локтей. Амбразуры по окружности ее бессчетны и разных видов: одни с наклоном вверх, другие направлены прямо, а большая часть идет кругом, по низу, так что и птица не может укрыться внизу (стены). В каждой амбразуре пушка на новых (железных) колесах; число пушек, больших и малых, по окружности стены бессчетно. Что касается башен, то в стенах Антиохии не найдется ни одной им подобной по величине, высоте, по их восьмиугольной форме, по устройству, множеству камер, отверстий и амбразур с пушками. Башен четыре, да две над воротами. Мы очень дивились на это сооружение, на неприступность, крепость и обширность стен. Как в стенах Антиохии, так и здесь можно пройти стену кругом, входя в одну башню и выходя в другую, при полном просторе и удобстве; наверно, всадник на лошади может беспрепятственно объехать по стене. Мы пожалели о том бедном келаре за тонкость ума его и громадный труд, ибо, как нам сказали, он истратил на эту стену из монастырской казны, по приказанию царя, более 350 000 динаров. Одна сторона ее еще не кончена. Прежде стены монастыря были низкие и от долгого времени пришли в разрушение, а потому упомянутый келарь и возобновил их в недавнее время, причем сделал весьма большие. Ум не может представить их неприступность и красоту. Вокруг монастыря есть озера с рыбой.
      Когда мы обходили монастырь, келарь принес нам стулья и, усадив насупротив царских палат и садов, поднес нам множество кубков с критским и другими винами, причем напомнил нам об Алеппо и о нашем радушии и гостеприимстве по отношению к нему. Потом он повел нас вверх к одной из башен, и мы спустились со свечами туда, где находятся бенимчат, т. е. монастырские погреба. Тут находятся повозки и бочки со всевозможными напитками, поставленные на лед. Нас ввели туда, где находятся две бочки, сделанные св. Сергием собственноручно; они доселе целы и невредимы. Ежегодно их наполняют медом, и сколько бы из них ни черпали, их содержимое прибавляется и мед в них никогда не оскудевает. (Эта бочка, похоже, и есть тот неоскудевающий котел с пищей, который упоминали в своих записках о Московии многие иностранцы, - Ю.П.). Из них почерпают мед и вливают его во все (другие) бочки, дабы снизошла на них благодать. Нам дали пить из них, ради благословения. Бочки покрыты материями и над ними стоят иконы, перед коими всегда горят свечи. Выйдя отсюда, мы пошли осматривать колокольню. В ней есть колокол, подобный большому колоколу столицы. Говорят, что оба сделал один из царей. Его звук такой же громовый, как и у того.
      Мы увидели в монастыре новую деревянную келью с одним только отверстием, без дверей; в ней заключены три человека. Мы осведомились о них, и нам сказали, что это бывшие дьяконы, которые, когда умерли их жены во время язвы, оставили дьяконство и женились на других. Патриарх Никон, услышав о них, немедленно заключил их в оковы и прислал сюда, приказав построить для их заключения этот дом. Им не дают пищи, дабы они умерли от лишений. Когда мы смотрели на них, они громко зарыдали, так что сердце у нас разрывалось, и подали нашему учителю просьбу о дозволении постричься в монахи, в надежде, что патриарх избавит их от злой смерти, которая им угрожала. Впоследствии, по ходатайству за них нашего учителя, патриарх их освободил.
      Затем мы осматривали монастырские ворота: кроме железных дверей, они имеют большую железную решетку, которую, в случае опасности, спускают машиной и потом опять поднимают. Поистине, монастырь вполне неприступен. Вход этих ворот похож на вход ворот Алеппской крепости. Пушки с той и с другой стороны выходят на рвы.
      Когда мы все осмотрели, ударили в колокола для прощания. Нашему владыке патриарху поднесли дорожный запас: большие черные хлебы, соленую рыбу, бочонки с вином, медом и пр.; также и каждому из нас дали по одному хлебу, по рыбе и по маленькому бочонку, согласно составленной росписи. Когда мы уложили свои вещи, нашего учителя повели в церковь, отслужили вечерню и простились с ним. (Он благословил их всех, и они вышли и, попрощавшись с нами у ворот, возвратились). Мы же тосковали и скорбели сердцем, ибо нам хотелось пробыть в монастыре несколько дней, чтобы вполне насладиться.
      Наш владыка сел в карету. Мы проехали до вечера десять верст и, остановившись на берегу реки, ночевали под открытым небом.(Только в России Павел впервые видел, как солнце ходило кругом по небу не исчезая! - Ю.П.). Встав поутру в Понедельник (поста) Апостолов (Петрова), мы вечером прибыли в столицу и поместились в своем монастыре; на дороге мы три раза делали привал на берегу рек, чтобы отдохнуть. Стрельцам и конюхам, в вознаграждение за их труды и услуги нам, мы дали, по здешнему обычаю, денег и часть своих запасов".