Адам Олеарий

( ок.1599 – 1671 )
      Известно, во всяком случае, что в монастыре этом более 300 человек братии и что он имеет столь богатые доходы, как ни один во всей стране, так как великие князья и богатые вельможи завещали и еще продолжают сюда завещать большие суммы. И проезжающие мимо него господа и купцы, если они богаты, кладут сюда богатые милостыни, чтобы молились о их душах и дарована была защита им от всякого несчастия.
Адам Олеарий

Портрет Адама Олеария в 45 лет.
Из книги Олеария. 1656 г.

      С середины семнадцатого века каждый европеец, готовясь к поездке в Россию, прочитывал сочинение Адама Олеария о неведомой Московии, как и сам Олеарий, в свою очередь, знакомился с этой загадочной страной, штудируя перед отправкой труды своих предшественников: "Записки о московитских делах" барона Сигизмунда Герберштейна и "Московское посольство" Антонио Поссевино.
      И Олеарий, и Герберштейн, и Антонио Поссевино во многом определили европейский взгляд на русских как на людей, которые "не ценят свободы, да и не умеют ею пользоваться", которые, как сказал в давние времена Аристотель о варварах, "не могут и не должны жить в лучших условиях, как в рабстве".
      По нашим меркам, Адам Олеарий (настоящая фамилия - Ольшлегер) не должен был так удивиться процветающим в России рабством, потому что сам был из бедной семьи портного, к тому же рано умершего, и учился на средства, которые мать и сестры добывали изготовлением и продажей пряжи. Но, видно, бедственное положение человека низшего сословия на Западе ни в коей мере нельзя считать рабством, то есть безусловным покорным послушанием, холопьим угодничеством при отсутствии всяческих прав на собственность и личную жизнь.
      В России же, по наблюдениям Олеария, "рабами и крепостными являются все они", все они подданные царя, вплоть до знатных, все вынуждены земно кланяться и благодарить за побои и наказания, а в письмах и челобитных подписываться уменьшительными именами: не Иван или Петр, а Ивашка, Петрушка, с прибавлением "холоп твой".
      Адам Олеарий вырос без вынужденного унижения и убивающего душу пресмыкательства в немецком городе Ашерслебене, окончил Лейпцигский университет, в 1627 году стал магистром философии, затем асессором философского факультета и коллегиатом меньшего княжеского учреждения. В 1630 - 1633 годах Олеарий становится помощником ректора Николаевской гимназии в Лейпциге, а с 1634 года его включают в голштинские посольства и называют "правой рукой" послов и "голштинским Плинием" за широкую образованность и глубокий ум.
      Адам Олеарий был известен современникам как ученый, написавший целый ряд исследовательских работ по математике, физике, истории, а также как знаток персидского языка, как поэт и рисовальщик, как советник, антикварий, библиотекарь и хранитель кунсткамеры в шлезвиг-голштинском герцогстве Фридерика (Фридриха III). В Петербурге до сих пор хранится знаменитый готторпский глобус, созданный под непосредственным присмотром Олеария, глобус-планетарий, настолько огромный, что в нем могут разместиться за столом 10 человек, чтобы рассматривать движение светил на изображенном там небосводе. Этот глобус в 1713 году подарили Петру I и доставили в столицу в 1714 году.
      Подобной учености человека Россия первой половины XVII века еще не знала, и когда Олеарий в 1633 - 1634 годах приезжал в составе голштинского посольства в Москву договариваться о проезде голштинских купцов через Россию в Персию, его приметили при дворе и раздумывали над тем, как бы уговорить Олеария остаться на службе его царского величества. После второго его приезда в Москву ему было послано 11 марта 1639 года официальное приглашение от царя Михаила Федоровича на службу с обещанием немалого вознаграждения:
      "Божиею милостию от великого государя царя и великого князя Михаила Федоровича, всея Русии самодержца (полный титул), государя и обладателя, Саксонские земли Адаму Олеарию.
      Ведомо нам, великому государю, нашему царскому величеству, учинилось, что ты гораздо научен и навычен астрономии, и географии, и небесному бегу и землемерию, и иным многим надобным мастерствам и мудростям, а нам, великому государю, нашему царскому величеству, мастер годен, и мы, великий государь, наше царское величество, велели к тебе послати сее нашу, царского величества, опасную грамоту и тебе б, Адаму, нашего царского жалованья к себе поискати ехати к нам, великому государю, тем мастерством своим послужити так же, как и в иных в розных государствах службу свою объявил, и на Москве у нашего царского величества побыти тебе вольно по твоей воле и хотенью, а мы, великий государь, пожалуем тебя нашим царским жалованьем, смотря по твоей к нашему царскому величеству службе. А будет ты похочешь ехати назад в свою землю и тебе будет тогды по нашему царскому жалованью назад отъехать добровольно ж со всеми твоими людьми и с животы безо всякого задержанья и зацепки ..."
      Адам Олеарий принял приглашение царя и собрался ехать в Московию, но его университетский друг Иоганн-Адольф Кильман уговорил Олеария отказаться от этого намерения, убедив его в том, что лучше устроиться при голштинском дворе, где сам Кильман стал герцогским советником, чем ехать в неразвитую страну, в которой его, чего доброго, сочтут за колдуна и подвергнут непредсказуемым гонениям.
      Отказался Олеарий и от второго приглашения в 1643 году, когда он снова был в Москве с поручением от голштинского правительства и, несмотря на оказанные ему почести, вернулся к герцогу Фридерику, где спокойно продолжал свои научные изыскания до последних дней своей жизни, где женился и воспитал детей и где был похоронен в шлезвигском соборе в 1671 году.

Фронтиспис из книги Олеария. 1656 г.


      Впечатления от путешествий в Московию, от волжского пути в Персию, научные наблюдения и расчеты (Олеарий возил с собой астрономические и иные приборы), величайшей ценности свои рисунки из жизни, быта, одежды московитов и панорам русских городов Адам Олеарий оформил в книгу и издал ее впервые в 1647 году под заголовком "Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно", дополняя ее в дальнейшем новыми сведениями.
      Подлинные издания книги Олеария и 1647, и 1656, и 1663, и 1671, и 1696 годов есть в библиотеке Санкт-Петербурга, первый же перевод на русский язык был осуществлен лишь во второй половине XIX века П. Барсовым и О.М. Бодянским. Несовершенство этого перевода исправил и научно прокомментировал А.М. Ловягин в 1906 году, включив в текст все рисунки и карты Адама Олеария. Но и немецкие издания не лежали в библиотеке мертвым грузом. Ими пользовались русские историки, такие как В.Н. Татищев и Н.М. Карамзин. К 1803 году, когда Карамзин окончательно осознал себя как историка Российского государства, он публикует небольшую статью "Русская старина", составленную на основе известий, выбранных им из "чужестранных авторов, которые во время царей жили в нашей столице и которые не во всех библиотеках находятся". Значительную долю сведений для этой статьи Карамзин почерпнул из книги Адама Олеария.
      Любой человек, впервые попавший в незнакомый дом или страну, отмечает то, чего никогда и нигде не встречал, и скользит небрежным взглядом на примелькавшееся, родное.
      Олеарий в первый свой приезд (добирались они из Голштинии до русской Нарвы с 22 октября 1633 года по 21 мая 1634 года, истратив 28 недель на границе "ради известных причин", ради ожидания разрешения на въезд) перед отбытием из Нарвы зашел любопытства ради на кладбище посмотреть, как русские поминают усопших, и увидел, что искренности у воющих от горя женщин нет и в помине, ибо они, совершая скорбный ритуал, отвлекались, "разговаривали со смеющимся ртом" со знакомыми, а потом снова выли и вопрошали мертвых. Благочестие же поющего заупокойную молитву попа сразу свелось на нет, когда он забрал себе принесенные к могилам безутешными женами на помин души оладьи, пироги, крашеные яйца и вяленую рыбу и без зазрения совести взял за свои труды со скорбящих еще и крупную монету.
      Дешевизну провианта Олеарий объяснил небывалым плодородием русской почвы.В устроенном на Ладоге специально для послов представлении про царя Михаила Федоровича он заметил долю лукавства, желания позабавить гостей сверх меры еще и танцами, в которых мужчины и женщины "не ведут друг друга за руку, как это принято у немцев, но каждый танцует за себя и отдельно". Иконы про чудеса св. Николая показались ему выполненными "наивно и неискусно, как это обычно в произведениях их живописи". Подарки монаха (редька, огурцы, зеленый горошек и три свечи) резко отличались от приношения новгородского воеводы - бочка вина, бочка меду и бочонок водки.
      За Великим Новгородом послы видели водосвятие, после которого "женщины схватили своих детей, малых и больших, в сорочках и без них, и трижды окунали их в воду, а некоторые взрослые сами бросились в нее". Здесь же купали и лошадей. Что-то фанатично-суеверное и нечистоплотное увидел в этом Олеарий на печальном фоне пустующих деревень, брошенных жителями из боязни немцев, возвращавшихся домой из Москвы. Недоброжелательность, даже враждебность русских людей к иноземцам испытали послы и на себе: в одной деревне крестьяне выпустили на них разъяренных пчел.

Посольский дом в Москве.
Из книги Олеария. 1656 г.


      Хотя в Москве до прибытия посольства был страшный пожар, "испепеливший более пяти тысяч домов" и по причине этого послов поместили в двух обывательских домах, прием им оказали поистине царский, имеющий целью как бы ненароком показать иностранцам небесное величие и немереные богатства русского царя, так же, как и раздававшиеся перед аудиенцией выстрелы из новых пушек должны были доказать немцам и особенно надменным шведским послам, что не все орудия остались в битве под Смоленском, "что их еще имеется очень много". Пожалованные с царского стола кушанья из 38 блюд были принесены на серебре, "не очень чистом".
      "1-го сентября русские торжественно справляли свой Новый год" - 7142 от сотворения мира (1634 г.). "На Кремлевской площади собрались более двадцати тысяч человек, молодых и старых. На верхнюю площадь вышел патриарх со своим клиром, с почти 400-ми попов в священническом убранстве". К патриарху вышел царь, они поцеловались в уста, царь поцеловал крест патриарха, после чего тот "произнес благословение царскому величеству и всей общине, а также пожелал всем счастья в новом году". Народ кричал "Аминь" и бросал в сторону царя челобитные, которые собирали слуги и уносили в царские покои.
      Еще одну пышную церковную процессию недалеко от Посольского двора Олеарий видел 22 октября: "Путь от Кремля до церкви был уложен досками; спереди шли много продавцов восковых свеч и несколько человек, которые мели улицу метлами". (Грязновато, знать, было у Кремля).
      Не выпало из поля зрения Адама Олеария и поведение крымских татарских послов, подобострастно раскланивающихся перед царем как его вассалы, приезжающих с подарками и за подарками и вероломно через некоторое время нападающих на русские земли. "Эти народы, - пишет Олеарий, сочувствуя России, - жестоки и враждебны ... великому князю у границ, особенно близ Тулы, они доставляют много вреда, грабя и похищая людей".
      Не только к татарам, но, чувствуется, и к голштинцам относился с опаской царь Михаил Федорович, потому что только после большого русского праздника 1 октября, после процессии к Троицкой церкви (собор Василия Блаженного) и пяти предварительных аудиенций этот, казалось бы, несложный вопрос о пропуске голштинских послов в Персию через Россию был решен положительно. В декабре немецкое посольство отбыло в обратный путь.
      Нам, людям конца ХХ века, трудно представить, каким опасным было в XVII веке путешествие в другую страну и какой выносливостью и целеустремленностью надо было обладать, чтобы все преодолеть и с честью выполнить возложенную на человека миссию.
      Если в первый раз Адам Олеарий попал в шторм и от морской болезни они спаслись музицированием и пением, то во второй, отправившись из Гамбурга 22 октября 1635 года в мореплавание к берегам Лифляндии, они дважды за 22 дня плавания были на краю гибели: "буря, смешавшая и небо, и землю, и море", гнала их на скалы, ломала мачты, накрывала волнами; "ужас и вопли" людей, прощание с жизнью, гибель, непредвиденное спасение - все перенесло второе посольство из 126 человек. (Среди них был магистр Павел Флеминг, написавший уже в Нижнем Новгороде стихотворение "На речь Олеария о крушении, которое он претерпел у Гохланда в ноябре 1635 года").
      Поездка по России, включая остановку в Москве и плавание по Волге до Астрахани и обратно, длилась с марта 1636 по март 1637 года - более года. Бывал Олеарий в Москве и позже, например в 1643 году, и в годы правления Алексея Михайловича.
      Эти продолжительные наблюдения и письменные источники дали Олеарию обширный материал о России, позволивший ученому обобщить увиденное, сделать безошибочные выводы и привести в книге не случайные, раз встреченные, а типичные для всех русских факты из их жизни и истории. Труду Олеария можно и должно доверять - так считают исследователи.
      Посмотрим же, какими мы были в первой половине XVII века, от чего избавились, с чем остались, что еще нам предстоит преодолеть в себе, какой была тогда Москва и как воспринимался иностранцами Сергий Радонежский и основанный им Троице-Сергиев монастырь.
      Москва - город большой, считает Олеарий, но был больше, по свидетельству Матвея из Мехова: "Москва в его время была вдвое больше Флоренции в Тоскане или вдвое больше Праги в Чехии. Она совершенно - вплоть до Кремля - погорела в 1571 году при большом набеге крымских и перекопских татар". В 1611 году ее сожгли поляки - "об этом рассказывает Гельмольд в своей "Chronica Slavonica", Меттеран и Петрей в "Московской хронике".

Москва. Наказания на площади.
Из книги Олеария. 1656 г.


      В городе дома в основном деревянные, покрыты тесом, "поверх которого кладут бересту, а иногда дерн". (В Петербурге крыши тоже вначале покрывали дерном, так что город сверху казался поляной, - Ю.П.). Пожары случались ежедневно, но их не тушили, как заведено было на Западе, - "водой не заливают и не тушат", а "немедленно ломают близлежащие к пожару дома, чтобы огонь потерял свою силу и погас". Гораздо легче, быстрее и дешевле, смекнули русские, строить новые. Для этого "за Белой стеной на особом рынке стоит много домов, частью сложенных, частью разобранных. Их можно купить и задешево поставить на место и сложить".
      "Улицы широки, но осенью и в дождливую погоду очень грязны и вязки. Поэтому большинство улиц застлано круглыми бревнами, поставленными рядом: по ним идут как по мосткам".
      В Кремле много каменных зданий, но царь и патриарх здоровья ради живут в деревянных. Позолоченная жесть на церквях "дает всему городу снаружи прекрасный облик. Вследствие этого некоторые из нас, придя в город, говорили: "Снаружи город кажется Иерусалимом, а внутри он точно Вифлеем". (Двести лет спустя Россию посетил знаменитый маркиз де Кюстин и назвал ее "страной фасадов", в которой может соседствовать "роскошь передних покоев…обставленных в английском духе" и "домашняя грязь и глубочайший, истинно азиатский беспорядок" в темных углах, в двух шагах от парадных залов и центральных улиц, - Ю.П.).
      "Вне Кремля, - продолжает Олеарий, - в Китай-городе (...) стоит искусно построенная церковь св. Троицы (собор Василия Блаженного, - Ю.П.), строитель которой, по окончании ее, ослеплен был тираном, чтобы уже впредь ничего подобного не строить". Два больших орудия лежат возле нее и направлены в сторону, откуда всегда нападают татары. И большая торговая площадь. Есть на ней место, где русские бреются и стригутся: "Этот рынок, у них называющийся Вшивым рынком, так устлан волосами, что по ним ходишь, как по мягкой обивке". А церквей в Москве Олеарий насчитал около 2 000.
      Русская суровая зима оказалась для Олеария тоже достопримечательностью. В первый его приезд "была столь холодная зима, что перед Кремлем почва, из-за холода, потрескалась на 20 сажен в длину и на четверть локтя в ширину". Летом же - нещадная жара, неутомимо палящее солнце и нескончаемые комары. За короткое знойное лето при сказочно плодородной почве в Москве вызревают яблоки, груши, сливы, смородина. Поразил Олеария сорт яблок, "в котором мякоть так нежна и бела, что если держать ее против солнца, то можно видеть зернышки". (Помните у Пушкина: "Оно/ Соку спелого полно,/ Так свежо и так душисто,/ Так румяно-золотисто, / Будто медом налилось!/ Видны семечки насквозь...").

Москва. Сани знатной дамы.
Из книги Олеария. 1656 г.


      А то, что в Москве выращивают дыни, такие вкусные, сладкие, большие (пудовые!) и "в огромном количестве", каких он отродясь не едал, его настолько изумило, что он записал даже способ их выведения:
      "Они мягчат семя в парном молоке, а иногда и в отстоявшейся дождевой воде, прибавив к ней старого овечьего помета. Затем на земле устраивают из смешанных лошадиного навоза и соломы удобренные грядки глубиной в два локтя. Сверху покрывают они хорошей землею, в которой они устраивают неглубокие ямы шириною в пол-локтя. В середину садят они зерно, чтобы не только тепло снизу, но и собранный со всех сторон жар солнца согревал и растил семя; ночью покрываются эти грядки от инея и мороза крышками, сделанными из слюды; временами крышки эти остаются и днем. После этого они обрезают отросшие в сторону ветви, а иногда и концы побегов. Таким образом прилежанием и уходом своим помогают росту".
      Овощей русские выращивают мало: спаржа, огурцы, лук, чеснок. Над немецким салатом русские долго посмеивались, считая его травой, а потом занялись и им.
      Любознательный Адам Олеарий интересовался и топонимикой. Так, он сообщает, что свое имя Россия получила от Старой Руссы, а название Немецкой слободы Кокуй появилось "по следующей причине. Так как жены немецких солдат, живших там, видя что-либо особенное на мимо идущих русских, говорили друг другу; "Kuck! Kucke!", т. е. "Смотри! Смотри здесь!", то русские переменили эти слова в постыдное слово: "х.й, х.й" (что означает мужской член) и кричали немцам, когда им приходилось идти в это место, в виде брани: "Немчин, мчись на х.й, х.й", т. е. "Немец, убирайся на" и т. д.". Немцы на это жаловались царю, и царь "велел публично объявить следующее: "Кто с этого дня будет кричать (подобные слова), хотя бы вслед самому незнатному из немцев, тот, без всякого снисхождения, будет наказан кнутом", т. е. по их способу". Приказ и наказание подействовали, а Кокуй переименовали в "Новую немецкую слободу", куда и поселились все немцы. (по В.И. Далю, "коку" - это кокошник, головной убор в виде опахала или округлого щита вокруг головы. Вероятно, место Немецкой слободы было высокое, как и сергиевопосадская Кукуевская улица).
      О русских царях Олеарий рассказал, опираясь на труды Сигизмунда Герберштейна, Александра Гваньини, Якова Ульфельдта, Петра Петрея и др. В главе "О светском состоянии и полицейском строе у русских" он пишет:
      "Государь, каковым является царь или великий князь, получивший по наследию корону, один управляет всей страною и все его подданные, как дворяне и князья, так и простонародье, горожане и крестьяне, являются его холопами и рабами, с которыми он обращается как хозяин со своими слугами", и беспокоит его не благополучие подданных, а "личная выгода государя". Ни выехать из страны, ни начать торговлю вне страны - никто не может без его воли.
      Российский герб в виде орла "был введен лишь тираном Иваном Васильевичем", из честолюбия, так как он хвалился происхождением от крови римских императоров. С Ивана Грозного Олеарий и повел рассказ о русских царях.
      Начал Олеарий с завоевания "тираном" Нарвы, с захвата и разграбления Великого Новгорода (1569), когда "погибло 2770 знатных горожан, не считая женщин, детей и простонародья", когда "мертвыми телами столь многих тысяч жалким образом казненных людей река Волхов так была наполнена, что нарушено было правильное течение ее: она вышла из берегов и должна была разлиться по полям".
      Грозный обобрал Софийский собор, а архиепископу приказал явиться к себе на пир и женил его там на жеребой лошади, привязал его к ней и пустил по улицам играть на волынке. Пришедших же с ним священников всех порубил, посадил на кол и утопил.
      Непокорного новгородца Федора Сыркова царь приказал на веревке протащить сквозь реку Волхов, и когда тот все же не сдался, он "велел его держать по колена в котле, полном кипящей воды, и варить его ноги до тех пор, пока он не признался, где спрятаны его золото и сокровища". Но и после признания и 30 000 гульденов, принесенных Сырковым царю, тиран не успокоился - повелел изрубить его в куски вместе с братом и бросить в реку. Грозный орел неистово рвал свою добычу!
      Олеарий постоянно сравнивает русских царей с тиранами прежних эпох: как и прежде, "слова Бога и великого князя нельзя переиначивать, но нужно исполнять неукоснительно". Царь создает законы, объявляет войну и ведет ее лично. Он назначает и смещает начальство, раздает титулы и саны, чеканит монету, устанавливает налоги, ведает их сбором. Он волен казнить и миловать по своему усмотрению.
      Каждому из последующих русских царей Олеарий дал компактную, точную, умную и объективную характеристику. Более подробно он остановился на Смутном времени начала XVII века, поскольку в нем, по наблюдениям Олеария, проявилась главная черта отчаявшегося русского народа, как народа "переменчивого нрава", готового пойти за любым другим правителем, лишь бы не остаться с прежним.
      Этим объясняется та бездумная легкость, с которой народ доверился Лжедмитрию. "Вследствие этого молодой великий князь Федор Борисович и был удавлен веревкою во второй месяц своего правления, а именно 10 июня 1605 года". Но и Лжедмитрий сразу же разочаровал москвичей своей непочтительностью к русским нравам, к еде, к одежде, к церкви, к тому, что он женился на католичке и привел с собой 1700 высокомерных польских воинов.
      Исправили русские свою поспешную доверчивость также скорой расправой: перебили поляков, Лжедмитрия "застрелили из пистолета", Марину пленили, ее служанок обесчестили; тело самозванца на 3 дня выставили неприкрытым на площади, потом закопали, вырыли и сожгли.
      Выбрали Шуйского, оставив за бортом других алчных соискателей царского трона. Один из них, Григорий Шаховской, украл цареву печать, объявил себя тоже Дмитрием... Затем и третий объявился - писец московский. Четвертые - Захарий Ляпунов, Михаил Молчанов и Иван Ржевский - свалили всю вину за неурядицу с царями на Василия Шуйского, отняли у него скипетр и корону, отправили в монастырь, постригли против его воли в монахи, отправили пленником в Польшу, а на его место избрали царем польского королевича Владислава.

Портрет царя Михаила Федоровича.
Из книги Олеария. 1656 г.


      Расторопные поляки во главе с наместником Владислава Станиславом Жолкевским хитростью просочились в Кремль числом около 6000 человек, начали бесчинствовать: стрелять из пистолетов в иконы русских святых, палить, озорничая, из пушек крупными жемчужинами, грабить Кремль, опустошать казну, отправлять награбленное в Польшу, в злорадстве жечь Москву.

Печать царя Михаила Федоровича.
Из книги Олеария. 1656 г.


      Москвичи опомнились, схватились за оружие, потеряли в битве с поляками более 200000 человек, испугались и разбежались. Захарий Ляпунов собрал войско, осадил поляков в Кремле, принудил их сдаться и выдворил их из Москвы. Так закончилось, по версии Олеария, Смутное время (о Втором ополчении он почему-то промолчал).
      Призванный на престол Романов Михаил Федорович установил мир с соседями, страна обрела устойчивость. "Правил кротко и относился милостиво к иностранцам и туземцам: все говорили, что в стране (...) за целые сто лет не было столь благочестивого государя", хотя и в его время не перевелись охотники поцарствовать...
      Олеарий рассказывает о самозванце Тимошке Анкудинове, выдававшем себя за сына Шуйского. Родился он в Вологде, был грамотен, хорошо пел и настолько полюбился окружающим, что архиепископ Нектарий взял его на церковную службу и даже отдал ему в жены дочь своего сына. После смерти Нектария Тимошка, промотав приданое, ушел с женой в Москву, расположил к себе дьяка приказа Ивана Патрикеева, получил право сбора и расходования денег от кабаков и трактиров, нажился, прибрав к рукам и великокняжеские деньги, стал, по русской традиции, их пропивать, проигрывать... Доигрался до ручки, до расплаты; из опасения в 1643 году сжег дом вместе с женой и бежал в Польшу. Втирался в доверие европейских государей, менял религии, языки... Царю Михаилу так и не удалось его поймать при жизни (Михаил умер в 1645 году).
      Сын его Алексей Михайлович разослал 5 января 1653 года всем европейским королям письма с просьбой содействовать поимке Тимошки. Наконец его поймали, допросили, преодолев наглую изворотливость самозванца, и вывели на площадь перед Кремлем, куда пригласили не без умысла польского посла (Олеарий передает ход казни как очевидец).
      "Его сейчас же раздели, разложили на земле, отрубили топором сначала правую руку ниже локтя, затем левую ногу ниже колена, потом левую руку и правую ногу и мгновенно затем голову; казнь он перенес, не выражая страданий. Отрубленные куски тела были насажены на пять поставленных стоймя кольев и стояли так до следующего дня; туловище же осталось на земле между кольями и ночью было съедено собаками. На следующее утро оставшиеся кости туловища слугами палача были собраны, отрубленные куски вместе с кольями сложены в сани и все это за городом брошено в яму для падали". Так "тишайший" из русских царей оберегал свою власть. Нельзя его назвать и самым справедливым.
      По наблюдениям Олеария, в России приближенным к царю или с их помощью можно добиться любой личной выгоды, можно даже "несомненное право вырвать из рук другого или же даже в злейшем деле сделать правым виноватого". А беззаконие порождает бунты.
      Так, например, любимый дядька царя Алексея Борис Иванович Морозов, его воспитатель, учитель и советчик, замыслил войти в родство с царем и сделал все возможное, чтобы женить своего питомца на Милославской, а самому стать мужем ее сестры.
      Милославские, их родичи и Морозов вошли во власть и закусили удила: строили дворцы, "делали деньги", месяцами не выдавая жалованья или выплачивая вполовину меньше, нагло обирали простонародье, повышали цены. Когда подскочила цена на соль, незасоленная рыба сгнила, а дорогая соль от долгого хранения превратилась в рассол и растеклась. Народ тщетно жаловался, возмущался и наконец не выдержал: 6 июля 1648 года народ подал челобитную самому царю с требованием выдачи им Плещеева (родственника Милославских), разграбил дома и Плещеева, и его шурина Петра Тихоновича Траханиотова, и взяточника Морозова. Убили государственного канцлера Назария Чистого, потом растерзали Плещеева, бросились искать Траханиотова и Морозова, но те успели скрыться. Царь оказался между двух огней.
      "Чтобы, однако, народ видел, что его царское величество серьезно желает захватить беглецов, - пишет Олеарий, - царь послал князя Семена Пожарского с некоторыми людьми разыскивать Петра Тихоновича. Они настигли его у Троицкого монастыря, в двенадцати милях от Москвы, и 8 июля доставили назад в Москву, но не в Кремль, а на "Земский двор". Как только это сообщено было его царскому величеству, тотчас же велено было палачу повести его на рыночную площадь: ему положили деревянное полено под голову и отрубили топором голову. Это обстоятельство несколько успокоило разгоряченные умы, все благодарили его царское величество за доброе правосудие, желали ему долгой жизни и требовали, чтобы с Морозовым было поступлено так же (...). Им это было обещано". Начавшиеся в эти дни в Москве пожары утихли только тогда, когда, по провидению одного монаха, сожгли тело Плещеева. Народ перепился у бесхозных кабаков, стрельцам дали водки, попы смягчали души молитвами, тесть царя Илья Милославский воспылал заботой к просителям, царь отменил налог и монополию на соль, поставил на место убитых честных людей и попросил народ сохранить жизнь Морозову. Народ, глядя на слезы царя, сменил гнев на милость.
      "Немного спустя, - продолжает Адам Олеарий, - его царское величество отправился в монастырь св. Троицы, и Морозов поехал с ним, очень низко и униженно кланяясь народу по обе стороны лошади. После этого, кто бы ни подавал прошения или просьбы его царскому величеству через Морозова, никому не было отказа, если хоть что-нибудь могло быть сделано". Так сам народ утвердил (и, как ни печально, вынужден утверждать до сих пор) законность и отвоевал свое право на жизнь. Вот каков, "при всем рабстве, нрав русских, когда их сильно притесняют". Царь же вынужден был выработать единый для всех свод законов - "Соборное уложение" 1649 года.
      "Когда наблюдаешь русских в отношении их душевных качеств, нравов и образа жизни, то их, без сомнения, не можешь не причислить к варварам, - говорит Олеарий. Русские, по его мнению, "не имеют никакой охоты заниматься" ни свободными искусствами, ни науками, которые "смягчают нравы и не дают одичать". И в то же время при всеобщем невежестве и грубости "у них нет недостатка в хороших головах для учения. Между ними встречаются люди весьма талантливые, одаренные хорошим разумом и памятью". Правда, ум свой русские используют лишь ради собственной выгоды и угождения своим страстям, легко прибегая при этом к обману, ко лжи и подлогам и без тени стыда хвастаясь этим мастерством. Те же, "кто счастьем и богатством, должностями или почестями возвышаются над положением простонародья, очень высокомерны и горды", что не способствует согласию в обществе.
      "Они вообще весьма бранчивый народ и наскакивают друг на друга с неистовыми и суровыми словами, точно псы". Если же дерутся, то "бьют друг друга в бока и в срамные части". "Вельможи бьют друг друга кнутами, сидя на лошади. Матерятся все, даже дети, не знающие еще слова "мама". "Они не стесняются во всеуслышание и так, чтобы было заметно всем, проявлять действие пищи после еды и кверху и книзу". На пиршествах не стесняются говорить о разврате, гнусных пороках, похваляются похабством, а в танцах - "неприличными телодвижениями".
      "Порок пьянства так распространен у этого народа во всех сословиях", что на лежащих в грязи пьяниц никто не обращает внимания. "Льют ... в себя как воду до тех пор, пока не начнут вести себя подобно лишенным разума и пока их не поднимешь порою уже мертвыми". Пропиваются до последней рубашки и "после этого голые, в чем мать родила", отправляются веселые домой, прикрывшись пучком травки. "Женщины не считают для себя стыдом напиваться и падать рядом с мужчинами".
      "В общем они живут плохо, и у них немного уходит денег на их хозяйство": три-четыре глиняных горшка, голые стены и иконы. Спят на подстилках, на соломе, на лавках, зимой на печи. Спят все вместе, с курами и свиньями. Пища из круп, репы, капусты, рыбы. Любят пироги с рыбой, мясом и луком. Мяса много, но едят редко - половина дней в году постные. Много икры. Для опохмелки режут мелко жареную баранину, смешивают с огурцами и перцем, вливают уксус и огуречный рассол и едят ложками. Делают квас, варят пиво и мед. Едят так много луку и чеснока, что противный дух не исчезает нигде и никогда.
      "В России вообще народ здоровый и долговечный. Недомогает он редко". К врачеванию относятся с отвращением. Лечатся водкой с чесноком. Не боятся ни холода, ни жары, после обеда все без исключения спят и любят париться в бане. Мужчины и женщины, не стесняясь друг друга, напарившись, выбегают голыми на улицу, окачиваются холодной водой или валяются в снегу и бегут снова в парилку. Могут и остановиться, чтобы переговорить с прохожим. В богатых домах бани лучше, не как у простых, где "все делается по-свински и неопрятно". Там хозяйка присылает гостю в баню несколько кусков редьки с солью.

Верхнее одеяние русских.
Из книги Олеария. 1656 г.


      "Мужчины у русских, большей частью, рослые, толстые и крепкие люди, кожею и натуральным цветом своим сходные с другими европейцами. Они очень почитают длинные бороды и толстые животы, и те, у кого эти качества имеются, пользуются у них большим почетом".
      "Женщины среднего роста, в общем красиво сложены, нежны лицом и телом, но в городах они все румянятся и белятся, притом так грубо и заметно, что кажется, будто кто-нибудь пригоршнею муки провел по лицу их и кистью выкрасил щеки в красную краску. Они чернят также, а иногда окрашивают в коричневый цвет брови и ресницы". Женихи перед свадьбой присылают невесте ящик с румянами.
      Обряд свадьбы, элементы которого бытуют до сегодняшнего дня, Олеарий описал подробно. Молодых заочно знакомят только взрослые, устраивают смотрины и ведут переговоры о приданом. Когда сватовство совершится, "приготовляется брачная постель на 40 сложенных рядом и переплетенных ржаных снопах", а рядом ставят бочки с зерном, как символ будущего достатка. Подруги невесты принимают жениха с друзьями, сажают за стол. Рядом мальчик вместо суженой. Есть нельзя. Потом мальчик уступает место настоящей невесте, закутанной в самые дорогие ткани. Сваха расчесывает ей волосы и заплетает их в две косы, надевает корону с длинными нитями крупного жемчуга, причесывает жениха, гости же поют непристойные песни, осыпают молодых кусочками серебра, хмелем, ячменем, овсом, приносят на носилках большой круг сыра и несколько хлебов, увешанных соболями. Поп благословляет молодых, молодожены меняются кольцами и едут раздельно в церковь.
      Ритуал венчания традиционно заканчивается соединением рук молодых и словами священника "Растите и множьтесь". Опорожненную рюмку молодые растаптывают, говоря, что пусть так же будут растоптаны те, кто их рассорит. Женщины зажигают свечи и, осыпая молодую пару льняными и конопляными зернами, желают им счастья.

Свадьба в царском доме.
Из книги Олеария. 1656 г.

Костюм иностранцев.
Из книги Олеария. 1656 г.


      Приехав в разных санях домой, молодые идут за стол. Невесту раздевают до сорочки и ведут в спальню. В сопровождении шестерых мальчиков идет туда и жених. Возвращается невеста в шубе, первый раз с открытым лицом. Жених разрывает поданную ему курицу пополам, бросает половину за спину, съедает оставшуюся и ведет невесту в постель. Когда дежуривший у дверей старик на свой вопрос "Устроились ли?" услышит "Да", то трубят трубачи и бьют литавры. Затем раздельная баня для молодоженов. Жена дарит мужу купальную сорочку и новое платье. После двух дней свадебного веселья, обильной еды и повальной пьянки "жен держат взаперти, в комнатах".
      Ни в чем так не дает себя знать отсталость (варварство), как в отношении общества к женщине. Красивый свадебный обряд заканчивается для женщины заточением, венчальный наряд уступает место будничному, затрапезному, любовные порывы охлаждаются церковными запретами - многодневными и однодневными постами, эпитимиями, запрещением спать с любимым при иконах, с нательным крестом и обязательным смыванием греха по утрам. Радость рождения ребенка глушится унизительным обрядом изгнания беса, нелюбовь наказывается заключением в монастырь, любовь определяется количеством мужниных побоев. "Битье жен в России вещь обычная", - заверяет читателей Олеарий и поражается тому, как можно любить насильника.
      Неудивительно поэтому, что воздержание сменяется в итоге своей противоположностью: разнузданностью в поведении, превышением меры вкуса в одежде, бессмысленным бунтом и неизбежным обманом. Или унылой бесплодной покорностью.
      Систему жесточайших запретов на воровство, взяточничество, прелюбодеяние, пьянство (иностранцы могли пить всегда, русские - только по праздникам), курение (курящему вырывали ноздри и пороли кнутом), отступление от веры, от церковных предписаний и строгих наказаний Адам Олеарий считает вынужденной, потому что пылкие и жуликоватые русские люди "по природе жесткосердны и как бы рождены для рабства, их и приходится держать постоянно под жестким и суровым ярмом и принуждением и постоянно понуждать к работе, прибегая к побоям и бичам. Никакого недовольства они при этом не высказывают, так как положение их требует подобного с ними обхождения и они к нему привыкли".
      Немало страниц отвел Олеарий русской религии, игравшей в то время главенствующую роль в государстве. По его мнению, в православии сохранены главные основы христианства. Русские чтут Библию, кроме Ветхого завета, чтут святых отцов церкви и Николая Чудотворца, с почтением принимают греческих патриархов и гордятся тем, что их религия греческая, хотя, как думает Одеарий, "ничему они так не научились и ничего так не усвоили, как пьянство, которым славились греки. У греков был, - говорит Цицерон, - такой закон: или пей, или убирайся"."

Увеселение русских женщин.
Из книги Олеария. 1656 г.


      Привычные для нас своды, купола, кресты, иконы предстают перед читателями объясненными известным ученым. Сводчатые перекрытия в церквях - это убеждение древних людей, что храм как бы земной шар, вмещающий Бога. Непременный крест на соборах и колокольнях, простой или тройной, "обозначает главу церкви, т. е. Христа; так как Христос был распят на кресте, то крест стал гербом Христовым, и там, где подобного герба нет, там нет и церкви. Поэтому-то церковь и является святым, чистым местом, куда ничто нечистое не должно входить. Они неохотно впускают сюда приверженцев чужой религии. Когда мы в первый раз прибыли в страну и некоторые из нас, по незнанию, вошли в их церкви для осмотра их, они нас под руки вывели из церкви и метлою вымели пол за нами".
      Иконам русские придают сверхъестественный смысл, считая их богами, и внушают это детям с малых лет, хотя они написаны на досках "без особого искусства и изящества коричнево-желтой краскою". Попы придумывают про иконы различные чудеса, пугают ими верующих, не разрешают людям другой веры даже притрагиваться к ним, не признают скульптурных изображений богов и икон неправославных религий. Из-за этого священнического трепета русским приходится изворачиваться при покупке икон: "Они не говорят "купил икону" (неприлично покупать богов, - Ю.П.), а говорят, что "выменяли на деньги и серебро". Старые иконы не выбрасывают, а опускают в реку или закапывают глубоко в чистую землю.
      Люди поумнее и более грамотные не обожествляют так иконы, а просто молятся во славу Божию. Есть и среди священников противники такого иконопочитания, одним из которых Олеарий называет "казанского протопопа" Ивана Неронова, гонимого патриархом Никоном, не побоявшегося сказать:
      "Не следует честь, полагающуюся Богу, воздавать иконам, которые руками сделаны из дерева и красок, хотя бы они даже и должны были представлять изображение Бога и святых; не следует ли, в этом рассуждении, скорее почитать людей и молиться им, так как они созданы по образу и подобию Божию и сами сделали эти иконы?"
      "Ведь именно то же, - восклицает пораженный умом и прямотой Неронова Олеарий, - говорил Сенека: "Изображение богов почитаются, молятся перед ними, склонив колени, обожают их, сидят или стоят перед ними целыми днями, а мастеров, их изготовляющих, презирают". Однако, - продолжает Олеарий, - добрый священник тотчас, когда патриарх об этом узнал, был лишен своей священнической шапки и сослан с суровыми угрозами в "Каменный монастырь" на Волге: (это было сделано, чтобы учение его не распространялось еще более и иконы могли сохранить обычное к ним почитание)".
      Имея неограниченную патриаршью власть, Никон запретил открывать лавки, трактиры и мастерские не только по воскресным и праздничным дням, но и по средам и пятницам, чтобы не отвлекать верующих от церкви, несмотря на то, что в России, кроме великих праздников, почти каждый день, а то и два-три на дню есть праздники различных святых, в которых русские ловко разбираются и ходят молиться иногда по три раза на день.
      Сама служба в храме тоже сопряжена с трудностями для прихожан, потому что "у русских в церквях нет ни стульев, ни скамеек, так как никто не смеет сидя молиться; но все должны молиться и совершать богослужение стоя или коленопреклоненно или же лежа (так, говорят, часто поступал бывший великий князь Михаил Федорович).
      Они не терпят в своих церквях ни органов, ни других музыкальных инструментов, но говорят: "Инструменты, не имеющие ни души ни жизни, не могут хвалить Бога". Но в домах, на улицах, в трактирах и шинках даже злоупотребляют музыкальными инструментами, что выводило из себя Никона, и поэтому он "два года тому назад, прежде всего, велел разбить все инструменты кабацких музыкантов, какие оказались на улицах, затем запретил русским вообще инструментальную музыку, велел забрать инструменты в домах, и однажды пять телег, полных ими, были отправлены за Москву-реку и там сожжены". Иноземцев Никон не тронул.
      В отличие от своей паствы патриарх Никон, сорокалетний, "свежий и энергичный" человек, ни в чем себе не отказывает: "живет в Кремле в великолепном дворце, который он сам для себя велел построить; доставляет себе все удобства, соответствующие их обычаям, живет широко и много шутит".
      Русские превозносят патриарха, и после великого князя он "имеет наибольшую честь и власть в стране". На церемониях его ставят даже выше царя, например, на празднике Входа в Иерусалим, или Вербное Воскресенье.
      При большом стечении народа царь и патриарх вышли из Кремля. "Впереди, на очень большой и широкой, но весьма низкой телеге, везли дерево, на котором было нацеплено много яблок, фиг и изюму. На дереве сидели 4 мальчика в белых сорочках, певшие: "Осанна".
      За ними следовали многие попы в белых ризах и драгоценном богослужебном одеянии. Они несли хоругви, кресты и иконы на длинных палках и пели в один голос". Дальше шли знатные гости, купцы, дьяки, писцы, князья и бояре. Замыкали шествие царь с короною на голове и советники. Царь "вел за длинные уздцы лошадь патриарха. Лошадь была покрыта сукном; ей были приделаны длинные уши для сходства с ослом. Патриарх сидел на ней боком; на его белую круглую шапку, осыпанную очень крупным жемчугом, также была надета корона". Патриарх крестом благословлял народ. Рядом шли священнослужители и 50 мальчиков, которые снимали с себя и бросали перед ним одежды и куски сукна, чтобы патриарх и царь прошли по ним. После службы в соборе все вернулись в том же порядке.
      "Патриарх дает великому князю за то, что тот ведет его лошадь, 200 рублей". Олеарий пишет, что так же справляется этот праздник и в других городах (не исключено, что и в Сергиевом Посаде), только патриарха там "заменяют епископы или попы, а великого князя - воеводы".
      В церковные праздники все посещают кабаки. "При этом все они так напивались, что не раз видели их лежащими на улицах, так что родственникам приходилось класть пьяных на телеги или сани и везти домой". На улицах оставалось много убитых и раздетых догола.
      Служители церкви и монахи живут в строго предписанных им законах: высшие иерархи не имеют права жениться, нельзя совершать службу попам после соития с женой, нельзя жениться не на девственнице, нельзя отступать от формы одежды; нельзя лишиться священнической шапочки и тем обесчестить себя. Но жизнь есть жизнь. Случается, что они и напиваются до положения риз (один священник хотел благословить стрельцов и упал, будучи в стельку пьян), и прелюбодействуют, и теряют шапочку, когда их бьют за прегрешения мужики. "Чтобы при этом пощадить святую шапочку, ее сначала снимают, потом хорошенько колотят попа и снова аккуратно надевают ему шапку".
      Священников в России очень много. В одной Москве Олеарий насчитал около четырех тысяч. Много церквей и монастырей. Олеарий выделил те, что славятся своими святыми. Среди них Троице-Сергиев.
      "Как справедливо пишет Антонио Поссевино, у русских имеется несколько тел их предполагаемых святых, о которых они, баснословя, рассказывают, будто они еще и теперь совершают великие чудеса и могут исцелять больных". Например, мощи Колычева, зарезанного по приказу Ивана Грозного за высказанную царю правду.
      "Имеется у них еще и другой святой в Троицком монастыре, находящемся в 12-ти милях от Москвы к западу. Он именуется Сергий. Поссевин, называющий его Sergius, упоминает о нем на стр. 7-ой, Герберштейн на стр. 32-ой, а Петрей в русской хронике на стр. 11-ой. С ним дело было так. Говорят, это был большой дородный человек и что сначала был он храбрым солдатом. Потом он отказался от мирской жизни, стал отшельником и наконец отправился в Троицкий монастырь, чтобы там провести остатки своей жизни в качестве монаха. По своей весьма благочестивой и богобоязненной жизни он избран был в игумены; говорят, молитвою своею он помог многим людям и совершал чудеса. Он принял ученика, по имени Никона, который наследовал от учителя своего те же добродетели. Сергий скончался в 1563 году (Реальные факты из жизни Сергия Радонежского, как и точная дата его кончины не были широко известны в XVII веке на Руси. Изустными легендами и воспользовался Олеарий. В энциклопедиях указан год смерти Сергия 1391, церковь называет 1392-ой, объясняя это разницей начала летоисчисления - с сентября или с марта,. - Ю.П.).
      После смерти оба они были канонизированы и записаны в число святых; они и лежат погребенные в том же монастыре. Говорят, что до сих пор они могут показывать череп одного из них с нетленным еще мозгом.
      Поляки, как рассказывают, неоднократно нападали на этот монастырь и хотели его брать штурмом, но когда братия монастыря противопоставляла неприятелям череп с мозгом Сергия, то не только они оказывались не в состоянии что-либо сделать монастырю, но и вступали в распрю друг с другом и обращали мечи свои друг на друга. Хотя Петрей и говорит о тщетной осаде, веденной польским полковником Яном Сапегой, но, (по его словам), Сапега отогнан был шведским войском. Монастырь получил наименование от Сергия и именуется "Сергиевскою Троицею" и просто монастырем св. Троицы.
      Что касается упоминаемого Герберштейном в названном месте медного горшка, будто бы находящегося там, то нынешние русские ничего подобного не знают. (Про этот горшок передавали), будто, при варке в нем известных кушаний, в особенности капусты (щей), он никогда не делался пустым: сколько бы из него ни черпали для угощения братии, все-таки в нем будто бы никогда не было ни лишка, ни недостатка. Известно, во всяком случае, что в монастыре этом более 300 человек братии и что он имеет столь богатые доходы, как ни один во всей стране, так как великие князья и богатые вельможи завещали и еще продолжают сюда завещать большие суммы. И проезжающие мимо него господа и купцы, если они богаты, кладут сюда богатые милостыни, чтобы молились о их душах и дарована была защита им от всякого несчастья. (Проплывая возле Саратова, Олеарий встретил "весьма рано 3 больших струга в 300 ластов; они шли на 12 футов в глубину и тащили за собой несколько мелких лодок, при помощи которых облегчают суда перед мелями. Самый большой из стругов принадлежал богатому монастырю Троицкому..." Так что и в торговле Троице-Сергиев монастырь был первым на Руси, - Ю.П.).
      В этот монастырь, - продолжает описание Олеарий, - великий князь со знатнейшими своими господами ездит два раза в год на паломничество, а именно на Троицу и около Михайлова дня (день преп. Сергия 25-го сентября). Не доехав полумили от монастыря, он оставляет лошадей и идет со всей своею свитой пешком до своей цели; здесь он остается несколько дней для молитвы, причем, в течение этого времени игумен обязан доставлять великому князю и всем его провожатым бесплатно провиант и корм для лошадей. Так как здесь местность чрезвычайно красивая и хорошие заповедные места для дичи, то великий князь обыкновенно и забавляется здесь охотою".
      Троице-Сергиев монастырь Олеарий упоминает и когда описывает места за Коломной: "Здесь вблизи лежит монастырь Голутвин-Сергиевский, будто бы учрежденный св. Сергием, похороненным в Троице».
      Адам Олеарий в общем довольно благосклонно воспринял православную религию. Единственный упрек он делает русской церкви в том, что она не воспитывает, не образовывает народ проповедями, что отражается на культуре не только прихожан, но и их пастырей: "Большинство из них (священников, - Ю.П.) простые глупые люди: едва десятый из них, да и вообще из русского простонародья (...) знает "Отче наш". Занятия или поступки у них те же, что и у мирян, от которых их можно отличить лишь по черному их костюму".

Московский Кремль. Шествие на осляти.
Из книги Олеария. 1656 г.


      К лучшим чертам русского народа Олеарий относит находчивость в сложных ситуациях (например: чтобы перебраться по льду через реку во время паводка, мужики удерживают льдины забитыми в них сваями).
      Подтверждает ученый и известную на Западе воинскую доблесть русских мужей, охотно идущих на войну, правда, "вследствие рабства и грубой суровой жизни", ради захвата добычи и обогащения. Удачнее всего русские воюют при хороших иноземных военачальниках и более в крепостях, чем в открытом поле.
      Нравится Олеарию отменное здоровье русских людей, их стойкость в преодолении сурового климата и изобретательность в выращивании теплолюбивых культур. Понравились и русские ремесленники, легкие в подражании иностранцам и сноровистые в отливке огромных колоколов. Русские напитки, мед, пиво, квас, настолько понравились Олеарию, что он записал рецепт их приготовления.
      Когда Олеарий описывал очевидные дикие, варварские нравы русских людей и укоренившееся в них рабство, он не мог не вспомнить и не мог не поместить в свой труд незатейливый, шутливый стишок одного из участников их посольства, в котором европейский шалун, сгустив краски, показал все самые распространенные по всей Руси пороки:

Ты везде в Москве увидишь
Церкви, образа, кресты,
Купола с колоколами,
Женщин, крашенных, как кукол,
Бл...й, водку и чеснок.
Там снуют по рынку праздно,
Нагишом стоят пред баней,
Жрут без меры, в полдень спят,
Без стыда п.р..т, рыгают.
Ссоры, кнут, разбой, убийство -
Так все это там обычно,
Что никто им не дивится:
Каждый день ведь снова то же!

      Можно представить, с какой легкостью легли на память читающей западной публики эти незамысловатые строки и как надолго утвердился в их сознании нелестный для России ее образ.